Узнав, что любовник не собирается уходить от жены, медсестра решила подтолкнуть развод подложенной фотографией. Но всё обернулось против неё самой

Елизавета поправила на себе белый халат, стараясь не помять ткань, и опустилась в неглубокое кресло, вытянув ноги и прикрыв глаза. В такой позе было вполне сносно, можно было даже продержаться до конца дежурства, если не обращать внимания на привычную усталость. Но она всё чаще ловила себя на мысли, что пора уже заканчивать со всей этой трудовой эпопеей. Она работала в клинике гораздо дольше, чем изначально планировала, и сама удивлялась, как быстро пролетело время. Казалось, совсем недавно она пришла сюда, чтобы просто разбирать бумаги, потом стала медицинским регистратором, а затем и вовсе неожиданно для себя получила должность младшей медсестры, пройдя для этого переподготовку и стажировку. Сколько же лет было потрачено зря!

На устройство своей личной жизни она отводила себе не больше трёх лет, а прошло уже пять, а судьба, как была не устроена, так и осталась. Однако в последнее время появилась надежда, что совсем скоро она сможет бросить эту опостылевшую работу и начать наконец жить нормально, так, как она, Елизавета Ромина, того заслуживает. Если всё, что она задумала, осуществится, то обеспеченная и благополучная жизнь ей почти гарантирована. И жизнь эта будет протекать вдали от всех этих надоевших историй болезней, уколов, жалоб и прочих прелестей любого лечебного заведения, даже самого дорогого и престижного, как то, где она трудилась сейчас.

Крылатую фразу «Где родился, там и пригодился» Елизавета всегда считала глупым и даже вредным оправданием для ленивых и нерешительных людей. Куда проще сидеть в родном захолустье, знакомом до мельчайших подробностей — от покосившегося столба на перекрёстке до четырёх ржавых гвоздей, вбитых в доски скамейки у подъезда. Иногда ей казалось, что жизнь в её городишке остановилась много лет назад и застряла в каком-то полусонном состоянии, как муха в густом варенье. И лишь изредка случалось что-то из ряда вон выходящее, что оживляло местное население.

— Олька-то... — начала было полная женщина с осанистой фигурой, имевшая непререкаемый авторитет самого компетентного источника информации, но, заметив входящую пожилую женщину, осеклась. Остальные тоже разом примолкли и потупились, чувствуя себя немного неуютно.

— Здравствуйте, — сухо кивнула вошедшая женщина, окинув взглядом притихшее сообщество.

[Реклама]

Эту женщину с седыми волосами и очками, сидевшими на носу так плотно, словно они уже давно стали частью её лица, знал каждый, кто родился и вырос в городе. Это была Валентина Петровна, учительница русского языка и литературы в единственной городской школе, которая совсем недавно перестала вдалбливать в неподатливые головы учеников вечные ценности.

— Да какая там работа, — смеялась Валентина Петровна, когда её спрашивали о делах. — Я и сама уже начала забывать, где ставить запятую, а где тире.

Заслуженный педагог, конечно, преувеличивала: она работала в школе до последнего, пропустив через свои руки и сердце не одно поколение местных жителей. Она явно слышала последние слова полной дамочки, потому что посмотрела на неё поверх очков и усмехнулась.

— Всё сплетничаешь, Борисова? — неожиданно спросила она и покачала головой. — Ох, Галина, двадцать лет прошло, как ты школу закончила, а не изменилась ни на столечко. Всё так же любишь обсуждать, кому чьи пироги больше по душе.

— Ой, Валентина Петровна, ну что вы, — забормотала уличенная сплетница, мгновенно сникнув и словно уменьшившись в размерах. — Вы же меня не так поняли. Я вовсе не про вас говорила, вообще-то.

— А про кого же? — удивилась бывшая учительница, приподняв бровь. — Что-то я других Машкиных в городе не припомню. А вроде бы во всех семьях хоть по одному человеку, да через мои руки прошли.

Она на мгновение задумалась, словно принимая какое-то решение, и твёрдо произнесла:

— Значит, так, дамы. Я вам официально заявляю: моя Дарья выходит замуж за инженера Андрея Ромина. Так что ищите себе другую сенсацию.

Женщина быстро сложила покупки в сумку и, кивнув всем присутствующим, вышла из магазина, оставив за собой повисшую тишину.

— Замуж, значит, — протянула полная дама по фамилии Борисова, выждав стратегическую паузу и убедившись, что старая учительница точно ушла и не сможет ничего услышать. — Ну-ну. Скажите ещё — по большой пламенной любви. Как пить дать, залетела Дарья.

Впрочем, интрига быстро разрешилась: учительская дочь Дарья и молодой приезжий инженер Андрей действительно поженились, а вскоре у них родилась дочь Елизавета. После этого внимание общественности к их семье постепенно угасло, потому что на окраине городка началось нечто, отвлёкшее всех. Там взялись строить что-то огромное — по слухам, чуть ли не завод. На стройку потянулись люди, причём, что важно, преимущественно мужчины, а значит, потенциальные женихи. Но уже через пару лет строительство по каким-то причинам заглохло, хотя та же всезнающая Галина Борисова авторитетно заявляла, что причина хорошо известна: «Да растащили всё».

На память остался лишь огромный фундамент и стены, которые успели возвести, а также несколько новых семей, образовавшихся благодаря притоку свежей крови в городские вены. Заброшенное строительство постепенно начало разрушаться, зарастать травой и молодыми деревцами. Человеческие отношения тоже не всегда выдерживали испытание временем, но семья Дарьи и Андрея Роминых, судя по всему, была основана крепко и на всю жизнь.

Когда Елизавете исполнилось пять лет, у неё родился брат. Правда, Лиза отнеслась к появлению в доме младенца довольно прохладно, не особо обрадовавшись тому факту, что теперь всё внимание родителей приковано к орущему во всё горло Артёму. А потом родители и вовсе пустились во все тяжкие: словно им мало было уже имеющихся детей, они родили ещё двух мальчишек-близнецов. Это, по мнению десятилетней Елизаветы, было уже вовсе ни в какие ворота.

— Да ещё вот эта мамина растерянность, — думала она. — "Ой, Лизка, вот же счастье-то какое нам привалило. И как нас так угораздило, сама не знаю. Солнышко, я очень рассчитываю на твою помощь. Ты же у нас такая умница".

Елизавета была совершенно искренне согласна с тем, что она действительно умница. А вот насчёт разумности своих родителей она, разумеется, ни с кем не делясь, сильно сомневалась. Это просто немыслимо — рожать после тридцати пяти, да ещё сразу двойней.

Становясь старше, Елизавета всё больше укреплялась во мнении, что отцу и матери следовало остановиться уже после рождения дочери. Дом, где растут три мальчика, описывать бесполезно — это нужно пережить. А если прибавить к этому тот факт, что Лиза была старшей, и это автоматически возлагало на неё кучу обязанностей и родительских надежд, жизнь девочки иногда казалась просто невыносимой.

Впрочем, Елизавета не была законченной эгоисткой, несмотря на все тяготы с бесконечными уроками, готовкой и уборкой, в которой братья были скорее помехой, чем помощью. Артёма она искренне любила, да и близнецы — два очаровательных белокурых малыша — просто не могли не вызывать улыбок и умиления. Дети — это, конечно, хорошо, но ведь нужно думать и о том, как их потом растить. Короче говоря, для такого количества детей в семье должны быть деньги. А вот с этим как раз в их семействе, как и в подавляющем большинстве знакомых семей, дела обстояли неважно.

Отец работал в небольшой строительной компании, получал по местным меркам весьма неплохо, но всё заработанное всё равно таяло в нуждах их преимущественно мужского семейства, как снег под весенним солнцем, по большей части просто съедаясь в буквальном смысле этого слова. О заработках мамы, дослужившейся до должности заведующей почтой, говорить было вообще смешно. Жили трудно, берегли каждую вещь и обувь. И, возможно, начали бы беречь и еду, которую непрерывно растущие братья поглощали в неимоверных количествах, но здорово выручала дача. Вернее, не дача в классическом понимании этого слова — с уютным домиком, верандой и гамаком, — а весьма обширный участок, занятый посадками картошки, овощными грядками, парниками, рядами малины и бурно разрастающимися полукультурными вишнёвыми деревьями.

[Реклама]

Семейную кормилицу, как называли дачу взрослые, Елизавета тихо ненавидела. И это чувство не усмиряли ни отборная клубника, которую мама подсовывала Лизке, пока младшие рыскали по окрестностям, ни огромные кусты душистых роз, выращенные бабушкой, ни даже гамак, который отец всё же подвесил между деревьями спустя несколько лет настойчивых просьб. Что всё это значило по сравнению с землёй под ногтями, которую невозможно было вычистить до конца несколько дней, вплоть до следующих выходных и новой прополки? Или по сравнению с дурацким уродливым загаром, который непременно вспыхивал по контурам майки и садовых перчаток?

Уехать подальше от этого "милого ненормального дома", как она про себя называла родную квартиру, которая с каждым годом становилась всё теснее из-за растущих братьев. Об этом Елизавета начала всерьёз мечтать лет с пяти. И ехать, разумеется, нужно было туда, где люди живут настоящей, полноценной жизнью, и делают это красиво, достойно, а главное — для самих себя, а не для всех вокруг. Уехать, пробиться, продраться через все сложности, сколько бы их ни было, и почувствовать себя наконец человеком, а не бесплатным приложением к семье.

Ещё одну крылатую фразу про то, что лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе, Елизавета обдумывала долго и полностью переиначила под себя: "Лучше быть десятым, двадцать пятым или вообще не считаться в городе, по крайней мере в первое время, чем пусть даже первым в той глухомани, в которой я имела счастье родиться".

К самой себе Елизавета долго относилась довольно критично, считая, что, к сожалению, судьба и природа не наделили её теми средствами, которыми можно было бы легко и просто покорить мир. Особых талантов Лиза за собой не замечала. Как все обычные дети, она посещала секции и кружки, куда отправляли родители. Пока Лизка была маленькой, она азартно изрисовывала альбомы цветными карандашами, лепила из всего, что поддавалось лепке, звонко пела в школьном хоре, танцевала в костюмах снежинки и берёзки — в общем, культурно и эстетически развивалась на радость родителям и бабушке. Но ничто из этого серьёзно её так и не зацепило.

Заниматься спортом в маленьком городке помимо школы было негде. Кроме того, сбор вишни на верхних ветках, прополка грядок, беготня за шустрыми братцами, таскание их по лестницам с колясками и велосипедами из квартиры на улицу и обратно, а потом силовая борьба за очередь в ванную — всё это с успехом заменяло Лизе большинство олимпийских видов спорта. Какой-то особенной внешней привлекательностью Елизавета тоже, по собственному убеждению, не отличалась. Но поскольку других активов пока не предвиделось, лет с пяти девушка начала пристально изучать свои достоинства и недостатки.

Результаты наблюдений, размышлений и сравнения себя с эталонами красоты и стиля были смешанными. Вполне себе среднестатистическая внешность — ни сногсшибательной красоты, ни, наоборот, чего-то шокирующего необычностью, что позволило бы выгодно выделиться, у неё не наблюдалось. И мамины сердобольные фразы: "Ой, Лизка, ты у нас такая хорошенькая" — принимать всерьёз не стоило. Во-первых, это мама, которая в принципе не может быть объективной. А во-вторых, то, что дома называют словом "хорошенькая", — это как раз та самая ненавистная провинциальность, от которой очень хочется избавиться. Круглое лицо, глаза какой-то странной формы, отчего они казались выпученными, широкий рот, словно созданный для глуповатой улыбки, и огромный, просто в пол-лица лоб. Ну и что здесь хорошенького? Неплохие волосы — пышные, густые, красивого светло-русого оттенка. И когда она вырастет достаточно, чтобы не спрашивать разрешения родителей, этот цвет можно будет довести до модного платинового тона. Фигура? А если честно, непонятно пока. Вроде всё более-менее, всё на месте. Приятно глазу: где нужно растёт, а где не нужно — тоже в порядке. Зря она, что ли, уже пару лет каждый день делает гимнастику и вообще не ест хлеб и сладкое? Между прочим, с её стороны это большая жертва и великий труд. В их доме, где живут четверо разновозрастных мужчин, едят непрерывно. И мама как-то умудрялась при скудном семейном бюджете готовить вкусно, обильно и очень питательно. Вот и попробуй удержись в рамках разумного, когда из кухни упоительно тянет запахом домашних котлет или блинов, а прибежавшие с тренировки братья, несмотря на мамин грозный окрик, на ходу хрустят корочками свежего хлеба, который они только что разорвали по дороге домой. А пирожки, расстегаи и торты, которые бабушка, а вслед за ней и мама, пекли с большим мастерством и фантазией, учитывая вечное безденежье, — это было вовсе невмоготу, особенно когда папа вдруг впадал в воспоминания и в который раз рассказывал детям:

— А знаете, как я с вашей мамой познакомился? Приехал я, значит, в наш город работать, а тут ни гостиниц, ни пансионатов. В общем, жить негде. Ну, дали мне несколько адресов, где можно снять комнату, чтобы, значит, сходил, посмотрел, с хозяевами поговорил. Пришёл я по первому адресу, открывают мне дверь, и вдруг понимаю, что больше ни шагу отсюда не ступлю. Вот верите — нет. Ноги отнялись, а в голове одна мысль: "Вот здесь хочу жить. В комнату не пустят — буду на лавочке сидеть. Лишь бы дали попробовать то, чем так удивительно вкусно пахнет". А потом уж, как маму вашу увидел, так и вовсе разума лишился.

— Разума-то лишился, когда в первый же день целый пирог с капустой один съел, — смеялась Дарья, слушая воспоминания мужа. — Как знала, что не надо было тебя на постой пускать, обжора несчастный.

Она смеялась и с нежностью смотрела на Андрея.

— Да, дети, лучше один раз попробовать, чем потом сто раз жалеть, что не попробовал, — извлекал глава семьи очень оригинальную мудрость и на перегонки с малышнёй выхватывал из поставленной на стол глубокой миски очередной кулинарный шедевр супруги.

"Если у девушки нет выдающихся внешних данных, значит, нужно брать уверенностью и стилем", — решила Елизавета на очередном этапе самообразования. С уверенностью у неё всё было в полном порядке. Было бы странно, если бы, имея трёх младших братьев, да ещё таких, как её, Елизавета не была бы решительной и твёрдой в поступках. Заставить близнецов убрать в своей комнате было так же сложно, как добиться от Артёма мытья посуды или прополки его половины грядки на даче. Но она всё равно добивалась своего. И после этого ни сверстники, ни люди постарше не могли создать для неё каких-то непреодолимых проблем. А вот с желанной стильностью всё было значительно труднее. Почти невыполнимо. И упиралось во всё ту же вечную в их семье проблему — нехватку денег. Молодёжная мода явно шагала гораздо быстрее, чем росли заработки старших Роминых.

— Мам, мне нужны новые джинсы, — объявляла шестнадцатилетняя Елизавета матери.

— Мне они тоже нужны, — усмехалась Дарья. — В общем-то, Елизавета, мы покупали тебе джинсы полгода назад.

— Ты что, мама, когда это было-то? Такие уже никто не носит. Они же с заниженной талией! — с возмущением отвечала девушка.

[Реклама]

— Ах, беда какая, — довольно равнодушно пожимала плечами женщина. — Значит, просто подтяни повыше. Вот талия и перестанет быть заниженной. Лиз, ты меня, конечно, извини, но на вторые джинсы нас пока не хватит. Придётся тебе походить немного немодной.

Ну и как тут быть стильной и современной, когда, например, вместо того чтобы купить модный кардиган цвета марсала, тебе вяжут дурацкий цветастый шерстяной свитер и при этом вручают его с таким видом, будто это новинка с нью-йоркской недели моды? А уж жуткая идея мамы по поводу самосшитого платья на выпускной — чтобы избежать позора, пришлось закатить небывалую по громкости и продолжительности истерику. Получилось так здорово, что даже вечно галдящие близнецы уважительно притихли. Мама, конечно, перепугалась, попросила прощения и притащила домой подработку. Отец тоже пропал куда-то на пару ближайших выходных и возвращался поздно вечером жутко голодный, с синяками под глазами. Короче, платье на выпускном у Елизаветы было самым лучшим, и сама Лизка Ромина просто блистала.

Дело в том, что к восемнадцати годам в не особо любимой собственной внешности Елизавета вдруг заметила поразительные метаморфозы. То, что раньше казалось уродливыми недостатками, вдруг превратилось в достоинство. Глаза из выпученных и круглых стали огромными и выразительными, а рот перестал казаться широким, помирившись в глазах своей хозяйки с большим лбом. И от этого всё лицо вдруг оказалось пропорциональным и необычным в самом лучшем смысле этого слова. В общем, Елизавета превратилась если не в красавицу, то, по крайней мере, в очень эффектную девушку. Тем более что её краса и гордость с самого детства — волосы — никуда не делись. Накануне выпускного их наконец высветлили до нужного модного оттенка, и от этого всё лицо казалось более строгим, утончённым, современным и непровинциальным, как откровенно добавляла про себя Елизавета.

Вырваться из родного города — эта мысль по-прежнему была для Елизаветы главной. По мере приближения выпускного родители забеспокоились о будущем дочери. Откровенно говоря, беспокоились они и раньше, но Елизавета отмахивалась от разговоров о будущей профессии, учёбе в вузе и прочих вещах, которые не дают спокойно уснуть ответственным родителям и некоторым будущим выпускникам. Елизавета к этим излишне ответственным не относилась. Одно она знала точно: ни в какой институт она, если честно, поступать не хочет. Тратить ещё пять лет жизни на учёбу? Нет, уж увольте. Она и в десятый-то класс пошла, откровенно говоря, чтобы родители отвязались ещё на пару лет. Тем более что мальчишки подросли, мама перевела их на самообслуживание, и Елизавета под предлогом подготовки к выпускным экзаменам была полностью освобождена от домашних забот.

Да и куда поступать? Ну вот если откровенно: медицинский — исключено. Трудно. Даже не так: очень-очень трудно, иногда откровенно противно и ужасно долго. А главное — ради чего? Крошечной зарплаты за тяжелейшую работу и чудовищную ответственность. Спасибо. Следующий — педагогический, то есть по стопам бабушки. Всю жизнь вдалбливать в тупые головы то, что им совершенно не нужно. Ну вот взять даже её саму — Елизавету. У неё бабушка — заслуженный работник образования, проработала в школе сорок или сколько-то там лет. И что? Откровенно говоря, Лизка не помнит ни одного стихотворения. Нет, что-то всё равно вспомнится, если сильно нужно. Скажем, про "был сильный мороз", особенно если подскажут начало, или, к примеру, "скажи-ка, дядя" — ну, по крайней мере, слова до середины ответа старого солдата она точно вспомнит. А вот продекламировать любимых бабушкой Пастернака или Киплинга, которых она много лет назад с упоением разучивала с маленькой Елизаветой, она, выросшая, уже не помнит совершенно. И кроме того, ей за свою жизнь так надоели дети в лице родных братьев, что чужих она просто не вынесет.

Что там у нас дальше? Что-то техническое исключается сразу. Во-первых, это же математика, химия, физика, информатика и прочие предметы, которые она терпеть не может. А во-вторых, она девушка, женщина, и заниматься такими делами в принципе не должна. Хотя то, что она женщина, — это на самом деле во-первых, это самое главное. Какие-то творческие профессии — да, это как раз очень по-женски, но тут определённо нужен хоть какой-то талант, а с этим у неё плоховато. И даже если что-то и дремлет до поры до времени невыявленное, то теперь уже поздно. Ну и что в остатке? Юриспруденция и экономика — то, что рассматривают в качестве будущих профессий большинство её сверстников, значит, придётся рассмотреть и ей, Елизавете.

Экономика тоже сразу нет, потому что опять же это математика во всех её проявлениях, и, что самое ужасное, даже с приставкой "высшая". Елизавета, благодаря братцам, вернее вместе с ними, прошла школьный курс математики, алгебры, геометрии ещё два раза после своих уроков. Любить и понимать эти предметы сильнее она после этого не стала. Да и профессии, получаемые в экономическом вузе, как-то не вдохновляли. Словосочетания "бухгалтерский учёт, анализ и аудит", "финансы и кредит", "менеджмент" казались Елизавете тягучими и беспросветными. Ну а что касается юриспруденции, тут, возможно, стоит подумать. А что вот она, молодая, уверенная в себе адвокатша? Ну то есть, конечно же, адвокат. Хорошо, что бабушка не слышит. Так вот, она ведёт защиту клиента в суде. Взгляды всех присутствующих прикованы к её стройной фигуре, затянутой в брючный тёмный костюм, из-под которого виднеется атласная блузка с небольшим кокетливым бантом на шее. Она чуть заметно поправляет прядь волос и в пух и прах разносит все обвинения против своего клиента или, наоборот, камня на камне не оставляет от чьей-то защиты. Надо, кстати, почитать, что легче: защищать или обвинять. Судья, как зачарованный, следит за каждым её движением. Все сидящие в зале ловят каждое её слово. Вот она наконец закончила свою блестящую речь, и публика разражается бурными аплодисментами. Или в суде нельзя хлопать? Ну, даже если нельзя, она-то настолько блестящий специалист, что ей можно.

[Реклама]

Внутренне поиграв в успешного дорогого адвоката, Елизавета безнадёжно махала рукой. Глупости всё это. Ведь она прекрасно понимает, что для успеха в этом деле нужно отучиться долгих и трудных пять лет, до отказа забив голову юридическими дисциплинами. И вуз должен быть самым лучшим и престижным, иностранный язык желательно знать, и заграничную стажировку пройти, а иначе сидеть в какой-нибудь дешёвой, а может, и вовсе бесплатной юридической консультации, помогать гражданам составлять иски к обувным магазинам, а вечерами смотреть иностранные сериалы про тех самых блестящих юристов.

В общем, после долгой борьбы с самой собой Елизавета вдруг отчётливо поняла одну вещь: она не знает, где и на кого ей учиться, просто потому, что она не хочет учиться. Ну вот не хочет — и всё. Она хочет просто жить, наслаждаясь каждым днём, а не зубрить до ломоты в голове то, что на самом деле ей совершенно не нужно и неинтересно. Но попробуй-ка скажи об этом родителям. Такой крик поднимут — пожалуй, ещё и не пустят никуда. А ей нужно уехать. Она просто задыхается в этой дурацкой, родной и милой до оскомины провинции. Она уже видеть не может всех этих тётушек, живущих с ними в одном доме с самого Лизкиного рождения. Одни и те же лица, одни и те же разговоры.

— Ой, Даша, я опять забыла. Ты для "Наполеона" коржи из холодного теста раскатываешь или, наоборот, из подогретого? — слышался вопрос.

А Елизавете хотелось заорать: "Из охлаждённого! Тысячу раз уже спрашивали, и вам тысячу раз объясняли: из охлаждённого! Делаете тесто, рецепт которого вы тоже записывали уже раз сто, раскатываете его на колобки, охлаждаете, а потом закрываете рот, чтобы больше не задавать идиотских вопросов!"

А это бесконечные, ежедневно повторяющиеся на разные голоса: "Ой, Лизка, ну какая же ты стала большая, совсем невеста". Как будто со вчерашнего дня, когда эта самая тётка видела её на этом же самом месте, Елизавета увеличилась в размерах в два раза и ещё больше заневестилась. Так и хотелось ответить: "Это ваша Катька большая, особенно если сзади посмотреть. А я умная, потому что я скоро свалю отсюда куда угодно. Главное — как можно дальше от вас всех".

— Лиз, что с мамой спросить-то хотела? — решился наконец поговорить отец спустя несколько дней после выпускного в школе. — Ты поступать куда-нибудь планируешь?

— Конечно, — уверенно брякнула Елизавета. — А как же? Буду. Только, разумеется, не в наш занюханный экономический техникум. Прости, мамуля.

— А куда? — робко поинтересовался папа.

"Туда, где учат жить, а не тратить драгоценные годы молодости на всякую чушь", — хотелось крикнуть Елизавете, но, разумеется, она сдержалась.

— Папочка, я хочу попробовать себя в юриспруденции, — очаровательно улыбнулась она, беззастенчиво пробуя на отце новообретённое умение влиять на мужчин, производить на них впечатление. Сильное, необъяснимое, а от этого ещё более притягательное. — Тем более что в этой сфере всегда нужны уверенные и настойчивые люди, а уж этого мне не занимать.

Всё началось с того, что Елизавета вдруг стала замечать на себе мужские взгляды. Не то чтобы это было для неё совсем уж в новинку. Нет, Лиза всегда была заметной и популярной девчонкой без комплексов и страхов, а сильно любопытных, которые почему-то пялились на неё слишком пристально, она сама же и учила вежливости. Но теперь это были другие взгляды. Удивлённые и внимательные, быстро становящиеся смущёнными, словно мужчина, увидев её ненароком, сначала скользил взглядом мимоходом, не особо обратив внимание, а потом, внезапно что-то чувствуя, поспешно возвращался, чтобы убедиться, что не показалось, не почудилось. А действительно было? Да не было, а есть невиданное раньше чувство волнения, удивления, лёгкой тревоги. Наверное, это называется — быть настоящей женщиной.

До этого Елизавета додумалась сама, потому что обсудить свои удивительные ощущения и наблюдения было не с кем. Маме она такое никогда не решалась бы рассказать. Отец — ну что ж, он явная иллюстрация того, что её удивительный талант, который она открыла в себе, — не фикция. Вон он сидит, покраснел, закашлялся, изумлённо глядя на дочь, и, словно спохватившись, видимо, от растерянности рассердился:

— Лизка, ты мне прекрати свои шуточки. Ишь, глазами она хлопает тут. Я же серьёзно тебя спрашиваю.

— Пап, я тебе серьёзно отвечаю. Я хочу попробовать поступить на юридический. Но ты же понимаешь, для этого мне нужно ехать в центр. Вы же поможете мне? — осторожно спросила Елизавета. В конце концов, почему бы и не юридический? Ведь нужно же начать с чего-то свой исход из родного дома.

[Реклама]

Родители Елизаветы, Дарья и Андрей, были людьми не то чтобы очень современными или, как шутил про себя отец девочки, не очень "полезными ископаемыми". Получение детьми образования, в идеале высшего, было обязательным условием семейного счастья и благополучия. Несколько лет они с тревогой приглядывались к старшей дочери, не видя рвения к учёбе. И вот она наконец заявила, что хочет ехать и поступать, да не абы куда, а в юридический институт. От радости они даже как-то не сразу задумались, а не подведёт ли Елизавету это самое отсутствие рвения и, как следствие, не самые блестящие оценки в школьном аттестате. А когда задумались, озадачились ещё больше. И тут мама проявила почти мужскую решимость:

— Всё равно сбежит, — махнула она рукой. — Лучше уж отпустить, чтобы по-человечески всё было. Давай-ка, дорогой, доставай все свои заначки и собирайся, понесёшь в ломбард мои фамильные драгоценности. Так ведь только не начинай, ладно? Мне по балам всё равно уже не блистать, а Лизке на первое время денег с собой нужно дать побольше.

Елизавета была вне себя от радости. Всё будет хорошо. В конце концов, у неё есть её дар, то самое, в чём она стесняется признаться даже самой себе. Она нравится мужчинам, определённо. Так почему же она не может использовать это в своих интересах? Если человек лучше всех поёт, он идёт на сцену. Если ловчее всех продаёт — прямая дорога в торговую компанию или на базар. А если у женщины вот такой особенный талант, то нужно применять его к мужчинам. Нет, нет, она не собирается опускаться, забывать себя и вообще как-то позорить своё имя. Но и не использовать свои женские чары просто глупо. Вот, подождите, сейчас она оглядится, приведёт себя в порядок, поднаберётся опыта, даже если ради этого придётся пойти работать, но домой она не вернётся ни за что.

С работой и жильём помогла мамина давняя знакомая, бывшая школьная подруга, переехавшая много лет назад в огромный город. Она устроила Елизавету в большую частную клинику. Сначала — просто перебирать бумажки, потом девушка, скрепя сердце, закончила полугодовые курсы медицинских регистраторов и получила своё первое, так сказать, повышение. Клиника была современной, оснащённой самым дорогим и эффективным оборудованием и укомплектована специалистами соответствующей квалификации. Разумеется, лечились здесь люди тоже соответствующие — те, кто мог себе это позволить. Только это и заставило Елизавету смириться с судьбой, которая, вместо того чтобы вести её к блестящей, весёлой жизни, упорно тащила девушку к скучной, нудной работе. Этой самой работы неожиданно оказалось невпроворот. Незаметно пронёсся год, потом другой, третий. Елизавета работала, получила сертификат младшей медсестры, пережила пару скоротечных и ничего не давших ей романчиков и ждала, когда же её жизнь развернётся в правильную сторону.

И вроде как дождалась. Ну, по крайней мере, чего-то, что разбавило ежедневную тоску.

— Ирочка... — начал было бывший пациент, но в новой версии он обращался к ней по-другому. — Лизочка, я давно ищу возможность сказать вам, как вы очаровательны.

Бывший пациент клиники, степенный видный мужчина по имени Константин Сергеевич, смотрел на неё восхищённым взглядом.

— А что, если нам с вами поужинать вдвоём?

"Вот оно. То самое, о чём она мечтала, тайком даже от самой себя, — подумала Елизавета. — Наконец-то ею заинтересовался очень серьёзный, солидный и состоятельный мужчина".

От радости и желания вырваться хоть куда-то за стены клиники и надоевшей квартиры она даже не особо задумалась, насколько всё это прилично, и, изумив саму себя, согласилась. Опережая её мысли, мужчина забормотал:

— Вы только не обижайтесь на меня, Лизочка. Мы просто посидим с вами в ресторанчике, поговорим. Вы такая чудесная, я от вас просто без ума.

В ресторан она пришла и была поражена обстановкой, но ещё больше — словами и взглядами мужчины, восхищением, которым они были пронизаны. В сущности, Елизавета была очень неопытна в вопросах отношений с мужчинами, и ей, разумеется, не могло не импонировать такое внезапное поклонение. Оно тешило самолюбие, поднимало самооценку, заставляло чувствовать себя самой прекрасной женщиной на свете. И всё это даже как-то заслоняло тот неумолимый факт, что её пылкий поклонник годился ей в отцы. А Константин Сергеевич, похоже, действительно потерял голову. Он пригласил Елизавету и вёл её в танцы так умело и решительно, словно и вправду сбросил с плеч пару десятков лет.

— Вы такая необычная и красивая пара. Вы очень похожи на своего папу, — нахально, не смущаясь ни на секунду, заявил молодой парень, подошедший к Елизавете, когда она завозилась у выхода из ресторана. — Я фотограф. Сделал пару снимков вас и вашего спутника. Он вас так нежно обнимал — ну просто прелесть. Не хотите приобрести?

Елизавета испуганно глянула на ухмыляющегося наглеца и вырвала у него несколько фотографий, сунув в обмен все деньги, которые у неё были с собой.

Дальше всё покатилось как-то само собой. Действительно влюбившийся на старости лет как мальчишка Константин Сергеевич был до смешного пылок. Хотел казаться моложе, бодрее. Жутко боялся, что их накроют, потому что, разумеется, был женат. У него были дети и внуки. Они встречались в гостиницах, ресторанах, загородных отелях. Несколько раз он даже рискнул приехать в гости к Елизавете. Константин подарил ей пару ювелирных безделушек — приличных, но и не таких, чтобы что-то особенное. Оставлял деньги, как он говорил, "на хозяйство и шпильки". Опять же, невеликие, но приличные, умоляя Елизавету не обижаться. А ещё он наивно мечтал о совместном отпуске. Если, конечно, как он добавлял, такая красавица, как Елизавета, позволит сопровождать себя такому старому идиоту, как он.

— Ох, Лизка, милая моя, — вздыхал пожилой ловелас и вдруг оживал. — Вот был бы я помоложе да посвободнее. А может, у меня есть ещё надежда, Лиз? А что, если я решусь — попрошу развода у жены? Хотя зачем я тебе, старый, да ещё с вырванными из хвоста перьями? А у меня вырвут всё подчистую, не сомневайся.

[Реклама]

Елизавета смеялась и делала вид, что принимает слова мужчины за шутку. Конечно, Елизавета совсем не так представляла себе свои взаимоотношения с мужчинами, но почему-то, несмотря на всё очарование юности и ту самую женственность, которой она отличалась в последние годы, очереди из богатых, а главное, молодых поклонников не наблюдалось. А народ попроще и помоложе, который охотно увивался вокруг хорошенькой медсестры, её не интересовал.

А через полгода она увидела его.

Мужчина лет тридцати пяти, хотя, возможно, и старше, просто очень хорошо выглядит. А может, и выглядит он обычно для своих лет, просто сам необычен. А, возможно, всё ещё проще: это она, Елизавета, смотрит на него совершенно особенными глазами, поэтому и кажется он ей удивительным, невероятным, не таким, как все. Вот и весь фокус.

— Красавчик какой, да? — шепнула Елизавете напарница по дежурству, чуть заметно кивая на мужчину, мающегося у кабинета главврача. — Да ещё и с деньгами.

Елизавета тоже из-подтишка кинула взгляд на посетителя. Это был действительно красивый мужчина: высокий, отличного сложения, которое подчёркивала явно очень дорогая одежда, темноволосый, с правильными чертами лица. А уж когда из-под тёмной пряди, которую он небрежно убрал назад, сверкнули ярко-голубые глаза, сердце Елизаветы ухнуло и забилось где-то гораздо ниже, чем было положено по анатомическим законам.

— Жена у него тут ночью к нам поступила, — продолжала приятельница информировать Елизавету. — Вроде как острый приступ панкреатита, что ли. Ну вот он и прибежал, теперь мается, ждёт нашего заведующего.

Женщина продолжала что-то говорить, а Елизавета рассеянно кивала головой. "Значит, он женат. Что ж, очень жаль. Как было бы здорово, если бы такой мужчина обратил на неё внимание. Молодой, красивый, наверняка состоятельный, раз может позволить себе появиться в их клинике, да и одет он соответственно".

Уж разбираться в одежде и обуви за годы городской жизни Елизавета научилась, правда, преимущественно в чужой, потому что позволить покупать брендовые вещи самой себе она по-прежнему могла крайне редко. Джинсы, спортивные туфли и пиджак, лацкан на котором мужчина сейчас безжалостно мял пальцами, были куплены явно в большом отдалении от вещевых рынков и простых магазинов. Елизавета глубоко вздохнула, решительно повернулась и зашагала к кабинету заведующего отделением, возле которого, по образному выражению приятельницы, маялся незнакомец.

— Простите, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал мягко, чуть ниже, чем обычно. — Но в помещении нашей клиники посетители обязаны надевать бахилы и халат. Вот, возьмите, пожалуйста.

Она протянула ему пластиковый комочек и белую накидку.

— Ещё, мне кажется, вам нужно успокоиться. Вот присядьте сюда, пожалуйста, выпейте водички. Поверьте, у нас лучшие специалисты. И что бы ни случилось с вашей супругой, ей окажут всю необходимую помощь.

Елизавета улыбнулась самым обаятельным образом, поймав на себе растерянный и удивлённый взгляд мужчины.

— Вот увидите, всё будет хорошо.

— Спасибо вам, — выдавил он из себя хрипловатым голосом. — Спасибо. Знаете, мне и правда стало как-то легче и спокойнее после ваших слов. Просто удивительно.

Он снова поднял на неё глаза, и теперь в его взгляде светилось явное восхищение.

— Вы просто ангел.

[Реклама]

"Женат, значит, — вдруг мелькнуло в голове у Елизаветы. — Ну, это, собственно, не мои проблемы, потому что вблизи его глаза — это совсем уж что-то невероятное, а часы на его запястье... Я видела рекламу таких в журнале за прошлый месяц. Их у нас в стране купить невозможно, нужно заказывать то ли в Америке, то ли в Европе. Так-так".

Мужчина присел на диванчик, натянул бахилы и снова вцепился в свой несчастный пиджак, словно не зная, куда девать руки. Сейчас он выглядел как ребёнок, потерявшийся на вокзале.

— Ну что ж, — протянула Елизавета, выдерживая паузу. — Если я больше никак не могу вам помочь, я, пожалуй, пойду. Удачи вам.

— Нет, пожалуйста, не уходите, — вдруг услышала она к своей великой, едва скрытой радости.

А потом и вовсе случилось необыкновенное. Мужчина схватил её за руку и осторожно потянул на себя, явно усаживая Елизавету рядом.

— Прошу вас, побудьте со мной, если можно. Немного, хотя бы несколько минут, умоляю.

"Да хоть всю оставшуюся жизнь", — чуть не брякнула Елизавета, чувствуя, как его руки сжимают её ладонь.

Через несколько минут Елизавета слушала взволнованный, сбивчивый рассказ мужчины по имени Михаил. Он действительно приехал в клинику, чтобы узнать о состоянии своей жены, которую увезли ночью с приступом. Он говорил быстро, словно боялся, что Лиза просто встанет и уйдёт, а он не успеет сказать всё, что рвётся наружу, не помещаясь больше в его голове.

Со своей женой Михаил был знаком практически всю свою жизнь, как он выразился, невольно улыбнувшись. Разумеется, когда мальчик Миша в первый раз увидел девочку Катю, он не мог знать, что судьба свяжет их навсегда. Они были детьми состоятельных людей, ездили в одну школу, ходили в одну теннисную секцию, даже плавали в бассейне по соседним дорожкам. Михаил настолько привык к Кате, к тому, что она рядом, что почти не удивился своему желанию сделать ей предложение руки и сердца, когда им исполнилось по двадцать пять лет. Правда, перед этим они не виделись пару-тройку лет. Катя за это время расцвела тонкой женской красотой, закончила иняз и даже успела пострадать от великой и потому несчастной любви. Михаил тоже повзрослел, отучился, получил ворох обязанностей в довольно серьёзном отцовском бизнесе и тоже успел ухватить кусок от слегка загульной бесшабашной жизни, неограниченной средствами. Но это ему не понравилось. Хотелось чего-то другого: тихого, красивого, скрытого от всех окружающих.

Когда они вновь встретились с Катей, сначала они радостно бросились друг к другу и обнялись, как старые друзья, и вдруг разом смутились, покраснели, одновременно почувствовав что-то совершенно новое, непривычное, чего раньше в обществе друг друга никогда не испытывали. Михаил долго не раздумывал, с радостью убедившись, что Катя чувствует то же самое. Они прожили вместе несколько лет, как и мечтал Михаил, спокойных, обеспеченных. И вдруг обоим стало скучно. Ему стало казаться, что жена изменилась, стала от него что-то скрывать, возможно, завела интрижку на стороне. Впрочем, он не был ни в чём уверен, но всё это копилось, наслаивалось, обрастало придумками, подозрениями и домыслами. В конце концов он сорвался, наговорил ей кучу гадостей, которые потом вспоминал со стыдом. Она тоже не осталась в долгу, и всё словно покатилось по наклонной.

— В общем, мы решили развестись. И вот, понимаете, какое дело? Через три дня должен был состояться суд по нашему разводу, — рассказывал Михаил. — Весь этот ужас по разделу имущества: дома, машины, счета. И тут Катя попадает в больницу. Я вдруг так испугался за неё. Сижу теперь часами и думаю: зачем вообще всё это? Ну, развод, делёжка, эти нотариусы, судьи. Какой ужас. Я ведь любил Катю, правда? И она меня. Как же мы докатились до такого?

[Реклама]

Елизавета отметила про себя обнадёживающее перечисление имущества, но главное слово — "любил" в прошедшем времени — и вздохнула.

— Ну что ж, Михаил, — осторожно произнесла она его имя, а сама вопросительно взглянула на него, словно без слов спрашивая разрешение звать его по имени. Он понял и торопливо кивнул. — Так вот, Михаил, — продолжила она уже увереннее. — Так бывает. Жаль, конечно, что люди часто расстаются. В этом нет вашей вины. Знаете, иногда даже лучше, правильнее отпустить своё прошлое. Возможно, для вас обоих так будет лучше. Ведь когда что-то заканчивается, обязательно начинается новое, возможно, более светлое и счастливое.

Она говорила, а Михаил слушал как зачарованный и периодически кивал, а потом поднёс её руку к губам и поцеловал. Как у неё в этот момент сердце не выскочило из груди — непонятно.

Михаил оказался странным человеком, похоже, не знающим, на что решиться. Дело с разводом, разумеется, отложилось до полного выздоровления его жены, и он каждый день ездил в клинику. Но почему-то Елизавете стало казаться, что ездит он сюда не ради супруги, у которой он проводил от силы несколько минут, а ради неё самой, ради Елизаветы. Она боялась в это поверить, пока одна из медсестёр не шепнула ей на ухо, таинственно и шутливо округлив глаза:

— Что, Лизка, запахло хорошо прожаренными бифштексами и океанским бризом? Я смотрю, красавчик-то наш от тебя глаз не отрывает.

Елизавета отмахнулась, весело расхохотавшись, а сама отметила каждое слово. Значит, она не ошиблась. Так и есть. Она явно интересует Михаила, и это видят даже совершенно посторонние люди. Вот он. Её шанс получить наконец в своё распоряжение настоящего мужчину, а не потрёпанную жизнью пародию на него. Она улыбалась Михаилу, как только могла, призывая в помощь все свои силы и способности, тщательно накладывала макияж, чтобы он был максимально незаметным, но при этом так же максимально подчёркивал все её достоинства. Терпеливо и трепетно слушала его откровения, периодически вставляя что-то вроде:

— Да, Михаил, конечно, я понимаю, вы в этой ситуации сделали всё, что могли. Даже странно, что ваша жена не оценила этого. Уверяю вас, другая женщина на её месте была бы просто счастлива.

Или просто сочувственно качала головой, с усмешкой отмечая про себя, что, похоже, в ней погиб великий психолог.

И дождалась.

— Лизочка, вы чудо, — произнёс он. — Я так благодарен судьбе, что встретил вас. Мне кажется, если бы не вы, я за эти дни просто сошёл бы с ума.

"Всё, готов. Клюнул. Только бы теперь не сорвался с крючка", — подумала Елизавета, почему-то переходя на рыболовный сленг.

Наконец настал день, когда жена Михаила выписывалась из клиники. Елизавета была на суточном дежурстве. Вот тогда-то в её голове и созрел хитроумный план. Нельзя отпускать их из клиники вот так просто вдвоём и надеяться на благосклонность судьбы. Чего доброго, Михаил, оказавшись с женой наедине, раздумает разводиться, начнёт мириться, вспоминать их сопливое розовое детство и юность, заново выстраивать отношения, разведёт всю эту лабуду "верности, взаимопонимания". Даже странно, как он с такой нерешительностью в отношениях с женой руководит большим бизнесом. В общем, нужно помочь делу, укрепить его намерения, а ещё лучше — подозрения, дать ему доказательство, что жена ему на самом деле изменяет. Пусть не явное, не железобетонное, но, насколько она успела узнать Михаила за эти дни, человек он импульсивный и охотно верит в то, что уже много раз представлял. Надо подсунуть в сумочку его жены фотографию и сделать так, чтобы он её увидел первым.

[Реклама]

И у Елизаветы есть подходящее фото. Одно из тех, где её обнимает Константин. Неважно, что на снимке не Катерина, лица там почти не видно. Зато цвет волос и форма причёски почти одинаковые. Во всяком случае, мужчина вряд ли способен понять разницу. Главное, что женщина на фото находится в объятиях мужчины. А что лучше этого может подтолкнуть к разводу сомневающегося мужа? Тем более, что у Михаила копошатся на душе смутные подозрения насчёт верности своей жены. Он же сам говорил об этом несколько раз. Значит, надо подкрепить это подозрение фактами. И неважно, достоверные они или нет. Вряд ли Михаил будет рассматривать фото под лупой или отдавать на экспертизу. Зачем ему выносить сор из избы? Вдруг это станет той самой мелкой деталью, которая перевесит чашу весов. Михаил перестанет колебаться и разведётся со своей малахольной подружкой детства. Или, допустим, они смогут объясниться, и пусть он даже допустит, что на фото не она. Теплоты их отношениям этот случай точно не прибавит. И вот тогда она, Елизавета, займётся Михаилом вплотную.

Да, так и нужно сделать. И заглушить в себе этот дурацкий провинциальный шёпот о том, что это подло, недостойно и неправильно. Она должна вырваться в нормальную жизнь, иначе она просто застрянет навсегда в этой рутине, в клинике, в работе, которую она терпеть не может, в съёмной квартире, где она даже не имеет права переставить мебель и переклеить надоевшие обои. А главное — в беспросветной, безнадёжной бедности, которая разбавляется скромными подарками пожилого и немного нелепого героя-любовника. Кстати, пока суть да дело, или, быть точнее, пока суд да дело, можно напоследок использовать страсть Константина себе на пользу. Ей не мешало бы отдохнуть и подзагореть. У неё на примете как раз есть очень подходящий тур на море на восемь дней. Поваляться на белом песочке, попить свежевыжатые соки и придать шикарный бронзовый оттенок своим стройным конечностям. Это очень заманчиво. И стоит этот тур как раз столько, чтобы Константин Сергеевич его оплатил, не спалившись перед своей благоверной. Можно даже взять его с собой, если он, конечно, сможет придумать приличный повод для своего отсутствия. А что, устроить ему, так сказать, прощальную неделю? Всё-таки она благодарна этому человеку. Чего скрывать? Он ведь спас её, пусть не от бедности и бесконечной работы, но, по крайней мере, от одиночества и ощущения своей ненужности. Вот у неё и рекламный буклет есть. Надо положить его в конвертик и подсунуть сегодня Константину в портфель. Пусть подумает, прикинет и начнёт, так сказать, созревать до нужной кондиции.

Всё обдумав и приготовив, Елизавета приступила к решительным действиям. Как и все состоятельные дамы, привыкшие бывать в респектабельных местах и не особо заботиться о сохранности своих вещей, Катерина была беспечна, и сумка спокойно стояла на тумбочке в её палате. Незаметно подложить в неё конверт с фотографией особого труда не составило. Она с трудом дождалась, когда Михаил, проводив и усадив жену в машину, вернулся в отделение за её вещами и, увидев Елизавету, явно очень обрадовался.

— Лизочка, как я рад, что нашёл вас. Я боялся, что уеду и не попрощаюсь с вами. Вы так много для меня сделали, вы даже не представляете сколько. Я вас никогда не забуду.

Он взял её за руку и крепко пожал, но почему-то не поднёс к губам, как ей хотелось бы, и она бросилась в атаку.

— Я рада, что ваша супруга выздоровела, Михаил. Очень рада. Но, знаете, вы уж меня извините, я хочу вам кое-что сказать. Мы с вами за эти дни, как бы это сказать... — она потупилась и на мгновение замолчала, словно собираясь с духом. — Сблизились, что ли? Вы очень хороший человек, Михаил, и мне вас искренне жалко. Мне трудно вам это говорить, но я не могу молчать, когда вижу, что вас обманывают.

— Жалко меня? — изумился мужчина. — Простите, я не понимаю. Лиза, почему вам меня жалко? Катя выздоровела, возвращается домой. Знаете, это удивительно, но, похоже, я этому рад. А ведь я думал, что мне будет плохо, что я не могу больше жить с ней под одним потолком. Но я нагонял на себя всякой жути, придумывал ерунды. Да вы знаете, сколько вы от меня бредней-то наслушались? — он улыбнулся.

— К сожалению, Михаил, это не бредни и не ерунда.

[Реклама]

Елизавета покачала головой, изобразив на лице смущение, сожаление и жалость всё вместе.

— Мне трудно вам это говорить, но боюсь, ваши подозрения обоснованы. Знаете, я терпеть не могу сплетен. Вы лучше сами во всём убедитесь. Ладно. В общем, Михаил, на вашем месте я заглянула бы в сумочку жены.

Она замолчала, давая ему до конца понять и осознать свои слова. Он выпустил её ладонь, которую продолжал удерживать в руках, словно забыв про неё, и изумлённо посмотрел на Елизавету.

— И помните, Михаил, я вас тоже никогда не забуду, — добавила она, повернулась к нему спиной и быстро пошла по коридору, стараясь, чтобы глядящий ей вслед Михаил запомнил каждое её движение.

Очевидно, он запомнил. И вообще, похоже, всё получилось, как она и задумывала, потому что уже через пару дней Михаил появился в отделении с роскошным букетом цветов, оглянулся и, увидев Елизавету, рванулся к ней.

"О, господи, неужели так быстро?" — в панике подумала она, пытаясь разгладить халат и хоть немного взбить пальцами волосы.

— Лизочка, здравствуйте, — произнёс он, сияя своими голубыми глазищами. Сейчас он был просто невероятно хорош. И Лизкино сердце сладко заныло.

"Вот она, её персональная сказка, начинается прямо сейчас. И Елизавета приложит все усилия, чтобы она длилась как можно дольше".

Его первые слова были очень обнадёживающими:

— Лизочка, я просто не мог не вернуться сюда. Я должен сказать вам всё, но сначала примите это в знак моей безграничной благодарности. И знайте, у вас есть теперь самый преданный друг.

"При чём тут благодарность? Какой ещё друг? Почему друг? Вы что, собрались со мной дружить?" — чуть не крикнула она, принимая от него тяжёлый букет роз.

— Лиза, вы всё-таки ангел, настоящий ангел, каким и показались мне, когда мы познакомились, — произнёс он снова, немного исправляясь в Елизаветиных глазах, и тут же снова понёс какую-то чушь. — Но ведь я даже не подозревал, что вы спасёте меня не только от одиночества и страха, но и от самой большой ошибки в моей жизни. Покажете выход, подкинете мне подсказку. Ведь вы же специально нагнали на меня жути, да? Ну, когда сказали, что якобы мои дурацкие подозрения насчёт Кати — это не выдумки, и что я у неё в сумке найду доказательства чуть ли не Катиной измены. Знаете, Лиза, должен сказать, в вас умерла великая актриса. Правда, вы были очень убедительны. Я после ваших намёков так испугался, что не думая полез в Катину сумочку, хотя в другой ситуации никогда бы на такое не решился. Но вы меня так запугали и заинтриговали.

Он рассмеялся.

— Знаете, к счастью, копаться долго не пришлось. У Кати в сумочке редкостный порядок. Всего-то лежали: кошелёк, паспорт, расчёска и какой-то конвертик. Я, разумеется, полез в этот таинственный конверт. — Михаил округлил глаза. — И знаете, что я там нашёл, Лиза? Ну, конечно, знаете.

"Я-то знаю, — чуть не брякнула совершенно сбитая с толку Елизавета, и потому не могу взять в толк: чего ты радуешься? Чего ты светишься, как ребёнок, которому подарили щенка, в то время как ты сам должен был найти доказательство измены?"

— Я, как увидел этот буклет, в голове словно лампочка включилась, — продолжал объяснять Михаил, непрерывно улыбаясь. — Ну конечно, нам с Катей нужен отдых, настоящий, только вдвоём. Нам нужно сменить обстановку, воздух, страну, мир вокруг и посмотреть друг на друга заново, так, как мы смотрели когда-то. Я сразу понял: я так виноват перед Катюшкой. Я же всё время работаю. Да и она тоже занята. Она же не типичная дочь бизнесмена — работает, детей в лицее учит. Мы вместе рассмотрели этот буклет, а потом сели вспоминать, когда в последний раз мы вместе отдыхали, и не смогли, представляете? — он опять рассмеялся. — Устали, как две лошади. Вот и начали кусаться да напраслину друг на друга придумывать. А я вчера посмотрел Кате в глаза и понял, что никого, кроме неё, мне не нужно. И Катя вдруг мне на шею бросилась, представляете? В общем, никакого развода. У нас в доме теперь это слово под запретом, а через неделю мы улетаем в отпуск. И всё благодаря вам, Лизочка. Спасибо вам.

[Реклама]

— Да, пожалуйста, — выдавила Елизавета, думая, понравится ли Константину Сергеевичу фотография, которую она накануне засунула вместо сумки Катерины ему в портфель.

Ответ она получила очень быстро. Константин Сергеевич попросил её приехать в небольшое кафе. Он сидел за столом и даже не привстал при её появлении, хотя обычно вскакивал и бежал навстречу, едва завидев. Перед ним лежала злополучная фотография.

— Лиз, я не понял, что это означает. — Он кивнул на фото. — Зачем ты засунула это в мои бумаги? Ты что, решила меня шантажировать? Ну а зачем? Я ведь и так готов был отдать тебе всё. Ну, по крайней мере, всё, что мог. А теперь... в общем, эту фотографию увидела моя жена. Ты хоть представляешь, во что превратилась моя жизнь? Я виноват перед тобой и перед своей семьёй тоже. Я, конечно же, смешон со своей поздней любовью, но зачем ты так со мной?

— Это ошибка, — прошептала Елизавета, едва шевеля губами. — Простите.

— Да, ошибка, — кивнул Константин. — Огромная. И мне за неё расплачиваться до конца жизни. И всё же, знаешь, я не жалею ни о чём. Спасибо тебе за эти несколько месяцев моей молодости. Прощай.

Вернувшись в свою квартиру, Елизавета долго стояла у большого зеркала и смотрела на своё отражение. Смотрела и не узнавала, потому что это была не она. Не могла Лизка Ромина быть одним человеком с вот этой мегерой, со сжатыми губами и злыми, пустыми и холодными глазами. Что у неё за плечами, у этой незнакомки? Годы сожалений, гордыни и жалоб на несложившуюся судьбу. Раз. Разбитая жизнь немолодого человека, запутавшегося в чувствах и обязанностях, человека, осмелившегося полюбить, может быть в первый и, скорее всего, в последний раз в жизни. Два. Жуткая, грязная, подлая затея по разбиванию семьи, к счастью, не удавшаяся. Но от этого она не становится менее подлой и грязной. Три. Мама и отец, добрые, любящие и преданные, живущие для них, своих детей, которых она даже не поздравила с Новым годом. Это четыре. Брат Артём, притащивший ей месяц назад полную сумку картошки и банок с солениями, которому она сказала катиться с ними назад в родной колхоз. Это пять. Можно продолжать долго, но не нужно. Нужно всё исправить, по крайней мере то, что ещё можно. И тогда, может быть, она сможет снова посмотреть в зеркало без стыда и снова узнать себя прежнюю.