Патологоанатом с необычным даром спас девушку, которую привезли в морг. А потом обнаружил, что она избавила его от мучительной ноши

Дмитрий не всегда работал патологоанатомом. В его жизни был период, когда он строил грандиозные планы, грезил о спасении людей и вполне серьезно полагал, что ему по силам изменить этот мир. Но реальность внесла свои коррективы, и теперь его дни проходят в тишине морга — там никто не мешает сосредоточиться на деле, да и доказывать что-либо окружающим совершенно не требуется. Впрочем, у всего этого имеется своя предыстория, уходящая корнями в далекое детство и тесно связанная с его удивительной бабушкой Верой.

Бабушка, царствие ей небесное, еще тогда, когда у него только начинали появляться первые мечты, постоянно твердила: «Заруби себе на носу, Дима: искренние люди — это, конечно, хорошо, но никогда не выкладывай всё, что знаешь. Не демонстрируй свои способности и не будь чересчур добрым напоказ. Сожрут ведь и даже не поперхнутся, затопчут и не заметят. В наше время, знаешь ли, чем меньше о тебе известно, тем спокойнее живется». Дмитрий, конечно, не верил ни единому ее слову. Он свято верил в то, что сможет спасать жизни, помогать каждому встречному и вообще перевернуть мир.

Именно бабушка, а она была женщиной невероятно мудрой и проницательной, настояла на том, чтобы он поступал в медицинский институт. «Только так, — говорила она, — ты и сможешь принести реальную пользу». И чем старше становился Дмитрий, тем отчетливее понимал, насколько она была права. Хорошо еще, что он вовремя сообразил и не распространялся о своих мотивах, побудивших его выбрать эту нелегкую профессию. А причины, безусловно, имелись, и довольно веские.

[Реклама]

Воспитывала Дмитрия бабушка. Родителей своих он не помнил и никогда не знал. А когда подрос, Вера открыла ему правду: она ему не родная по крови. «Помогала я как-то одной женщине, — рассказывала она. — Та никак не могла ребенка родить, убивалась вся, плакала, говорила, что муж из-за этого разлюбил. Ну я и подсобила. А через год она родила, да только муж все равно ушел. Вот тогда она и приехала, привезла младенца и прямо передо мной на крыльцо и положила. „Твоя заслуга, — говорит, — тебе и растить. А мне, — говорит, — личную жизнь устраивать надо“». Как ни упрашивал ее тогда Дмитрий, но бабушка лишь вздыхала, вспоминая те события. Оставили его тогда. «Я ж к тому времени уже старой была, — продолжала она свой рассказ. — К смерти готовилась, думала, пора уж и честь знать. А из-за тебя пришлось повременить. Вот как пойму, что ты на ноги встал, что не пропадешь, тогда и уйду. Я ж, милый, чужие года уже доживаю, у людей занимаю».

Дмитрий частенько ее спрашивал, задумчиво глядя на нее: «Ба, вот чего я не пойму: если мы с тобой совсем не родственники, то почему я могу делать то же самое, что и ты?» А она в ответ лишь улыбалась ласково: «А потому что мы с тобой роднее некуда — по сердцу родные, по духу». И ведь правда, Дмитрий многое умел. Бабушка иногда, бывало, говаривала: «Не знаю, что за дар у тебя, но ты, Димка, посильнее меня будешь». Он только отмахивался, посмеиваясь: «Да какой там дар, бабуль? Просто люди сейчас больше знают, чем раньше». В деревне к знахарству относились спокойно, а вот городские жители, конечно, во всякую там ерунду не верили. Уж в то, что человек просто видит что-то, что другим не дано, и подавно. Дмитрий это сразу уяснил. Люди на каждом шагу себя губили. Никто ни о чем не хотел думать, и уж тем более никого не слушали. Поначалу он, конечно, пытался подсказывать, что-то советовать, а потом замкнулся в себе и понял окончательно: бабушка, несмотря на то, что из деревни никуда не выезжала, в высшей степени права.

Он окончил институт с отличием, и его сразу пригласили на работу в приличную клинику. Первое время он просто присматривался, старался не высовываться, но пару раз все же не удержался и помог коллегам, поставив верные диагнозы там, где опытные врачи разводили руками. Для него это было элементарно, потому что, по сути, ему даже анализы были не нужны. А потом в отделение пришел работать сын главного врача — парень амбициозный и невероятно заносчивый. Его тут же назначили заведующим, и для пациентов начались темные времена. Потому что Григорий Борисович в первую очередь уделял внимание тем, кто мог заплатить. Да, клиника считалась бесплатной, но вскоре те, у кого не было денег, стали попадать на прием по остаточному принципу, в самую последнюю очередь.

В тот день привезли пожилую женщину. Одета она была бедно, сразу видно — лишней копейки нет, а может, и вообще никаких средств. Ей срочно требовалась операция, а Григорий Борисович только рукой махнул: «Подождет, ничего с ней не случится. У меня плановая операция, между прочим. Заместителя директора завода оперирую». Дмитрий даже опешил от такого цинизма. «Так у него же обычная грыжа, — не сдержался он. — Он и день, и неделю спокойно подождет. А у женщины — жёлчный пузырь! Тут счет на часы идет!» — «Ну, значит, не судьба, — пожал плечами заведующий. — Чего вы так переживаете, Дмитрий? Если схватит за живое, „скорая“ её сразу к нам и доставит. Не сегодня, так завтра. Никуда не денется». Григорий Борисович уже взялся за дверную ручку, собираясь уйти, но Дмитрий схватил его за грудки, не в силах больше сдерживаться. «Ты что творишь, совсем рехнулся? Ты головой своей думаешь?» Между ними завязалась потасовка. На шум прибежал главный врач, Борис Сергеевич. Выслушал всех, поморщился и сам встал к операционному столу, чтобы прооперировать ту женщину. А Дмитрию вежливо, но твердо предложили уволиться. «Таким, как вы, здесь не место». — «А каким место? Таким, как ваш родственничек?» — «Это уже, извините, не ваше дело». Дмитрий тогда жутко разозлился, но вместе с тем и принял для себя решение: больше никогда и ни во что не вмешиваться. Но как тут не вмешиваться, если совесть не позволяет? И тут его внезапно осенило: он точно знает такое место, где ни во что вмешиваться не придется. Морг.

[Реклама]

Дома Дмитрий кинулся к прикроватной тумбочке. Где-то там завалялась старая записная книжка, а в ней номер однокурсника, который еще к концу учебы перебрался в патологоанатомы. «Паша, привет, — выдохнул он в трубку, когда услышал знакомый голос. — Это Дмитрий». — «О, здорово! Сколько лет, сколько зим! — обрадовался Павел. — Мы ж с тобой, поди, лет семь не виделись? А то и все восемь». — «Да, примерно так», — согласился Дмитрий. «Ну ты как вообще? — поинтересовался Павел. — У меня все нормально, работаю в одном тихом, знаешь ли, заведении. И, если честно, очень доволен, потому что дома меня ждут жена и двое мелких сорванцов, так что покой на работе — это святое. А ты, чувствую, не просто так звонишь?» — «Паш, давай встретимся, кофе попьем, поговорим. Есть разговор». — «О, это я с огромным удовольствием, — оживился Павел. — А то мои домашние бандиты меня скоро совсем доконают, отправят прямехонько к моим же клиентам».

Павел за эти годы заметно раздался вширь, на лбу обозначились солидные залысины. Дмитрий без утайки рассказал о своей проблеме, а Павел аж руками всплеснул от радости: «Слушай, да тебя мне сам Бог послал! Ты не поверишь, но я уже два месяца не могу найти нормального специалиста. Чтоб не гадал на кофейной гуще, а реально понимал, что делает. А ты, я насколько помню, любого профессора за пояс заткнуть можешь. Нам такой патологоанатом позарез нужен! Понимаешь, очень нужен. К нам ведь и криминальные трупы возят, и обычные случаи бывают. Но репутация у нас, знаешь, хорошая, всегда все четко, по полочкам. Ну что ты смотришь на меня так удивленно? Да-да, представь себе, у моргов тоже есть своя репутация».

Так Дмитрий и оказался в этом необычном месте. Еще в детстве бабушка научила его не бояться мертвых. Объясняла: душа — она уже там, это всего лишь оболочка, одежда, которую человек износил. Поэтому своей невозмутимостью и выдержкой он поражал даже бывалых коллег. А еще бабушка говорила, что первое время душа умершего находится рядом и может о многом рассказать. Дмитрий, в принципе, мог бы и не вскрывать тела. Он и так с первого взгляда понимал причину смерти, мог даже назвать точное время и место. Но правила есть правила, и он неукоснительно их соблюдал. Когда привозили обычные тела, без криминала, он даже не пытался ничего там «увидеть», а просто спокойно выполнял свою работу. Лишь дважды его предварительное заключение разошлось с официальным диагнозом, но и тогда разница была минимальной, в пределах допустимого.

В тот день выдалось на удивление спокойное дежурство: за всю смену не привезли ни одного тела. Так совпало, что в эту ночь они с Павлом оказались вдвоём. Сидели на лавочке возле служебного входа, курили, перебирали студенческие воспоминания.

— Дим, как думаешь, привезут ещё кого или можно уже идти вздремнуть? — поинтересовался Павел, с надеждой поглядывая на дверь.

Дмитрий удивлённо посмотрел на приятеля, усмехнулся краем губ:

— Слушай, а я-то откуда, по-твоему, должен это знать?

Павел хитро прищурился и рассмеялся, довольно потирая руки:

— Да брось ты заливать! Не мне, не мне. Я, между прочим, в деревне вырос. У меня бабка старенькая была — знаешь, сколько она всего рассказывала? И потом, у нас в селе одна женщина жила, очень на тебя похожая. Откуда пришла — никто не ведал. Просто жила себе и людям помогала, а на вид и не старая совсем была.

Слова Павла о похожей женщине кольнули Дмитрия, выдернув из памяти давний разговор с бабушкой. Перед глазами неожиданно всплыла сцена из прошлого, как бабушка Вера, помешивая ложкой в кастрюле, рассказывала про свою дочь. «Не захотела она тихо жить, — говорила тогда бабушка с горечью. — Дар у неё тоже имелся, но крохотный, можно сказать, детский. А ей всё неймётся, всё меня переплюнуть хотела. И вот однажды я в сердцах и брякнула, что ничего путного из неё не выйдет. Обиделась она до слёз и ушла. И перстень с собой прихватила, чтобы я за ней следить не могла».

Дмитрий тогда переспросил, не понимая:

— Бабушка, какой ещё перстень?

Она тяжело вздохнула, отставила чашку и, кряхтя, полезла в старый дубовый сундук. Долго там шуршала, перебирая ветошь, и наконец извлекла на свет потрескавшийся конверт.

— Да вот, погляди, — она протянула ему выцветшую фотографию, проведя по ней сухой ладонью, будто стирая пыль времени. — Только на картинке он теперь и остался. Его ещё наш прапрадед собственноручно делал. Перстень этот не простой, с секретом. У всех в нашем роду такие были, и все мы друг про друга всё наперёд знали. Тяжко так жить, нет в этом счастья. Вот и перессорились все, разъехались кто куда, а перстень только один и уцелел. Кто из людей его носит, про того ни мне, ни кому другому ничего не видать и не слыхать. Один лишь раз мне удалось уловить, что дети у неё народились. Видать, в больнице снимать заставили, когда рожала, да и то ненадолго. Я бы нашла её, повинилась бы, только бы увидеть, да не могу. Знаю, что не смогу, перстень не пускает.

[Реклама]

Больше бабушка никогда не заговаривала на эту тему, и Дмитрий не расспрашивал. Он вообще немного вопросов задавал — потому что и без слов многое чувствовал, а порой и видел.

— И давно ты догадался? — спросил Павел, выдыхая дым в звёздное небо.

— Да сразу ещё в институте, — признался Дмитрий, пожав плечами. — Знаешь, я ведь долгое время очень серьёзно всем этим увлекался. Куча книг была перечитана. Я много чего знаю, но применять это как бабушка — лечить, помогать живым — мне, считай, и не дано. Вижу я, понимаю, а вмешаться не могу, не моё это. Сколько ни старался — ничего не выходило. Поэтому и пошёл в медицину. Там хоть всё по-честному, по полочкам.

— Ладно, иди отдыхай, — махнул рукой Павел. — Чувствую я, спокойно сегодня будет.

Дмитрий хотел добавить, что спокойно, скорее всего, будет только самому Павлу, потому что у него с самого утра было смутное, но настойчивое ощущение надвигающихся событий. Однако он благоразумно промолчал, заметив, как сильно приятелю хочется задать ещё с десяток вопросов и как тот изо всех сил сдерживает любопытство.

Примерно через час возле морга взвизгнули тормоза и подъехала машина. Дмитрия словно жаром обдало, когда он увидел, как санитары открывают задние дверцы. «Ну вот оно, — мелькнуло в голове. — Принимай работу».

— Кто там к нам пожаловал? — спросил он, выходя навстречу.

— Девчонка молодая, — отозвался водитель, зевая. — То ли бомжиха какая, то ли забулдыга. Короче, под мостом нашли, без признаков жизни. Врачи с «скорой» даже осматривать не стали. Таких знаешь сколько каждый день дохнет? Пачками.

Дмитрий молча расписался в документах, которые протянул ему фельдшер. Когда машина уехала, а санитар уже собирался закатывать каталку в приёмный покой, Дмитрий остановил его:

— Погоди, я сам. Сначала осмотрю, описание сделаю, а потом уже в холодильник определим.

Санитар только пожал плечами и отправился курить. Дмитрий подошёл к каталке, откинул край простыни. Перед ним лежала совсем молодая девушка, лет двадцати с небольшим, не больше. На бомжиху или алкоголичку она совершенно не походила, хотя одета была бедно и неопрятно — видимо, сказались дни, проведённые на улице.

Он медленно провёл ладонью над её лицом. Ничего. Полная пустота. Дмитрий удивлённо нахмурился, всматриваясь в черты. Что-то неуловимо знакомое проглядывало в этом бледном лице. И самое странное — он не понимал, когда наступила смерть, и даже не мог определить причину. Такое ощущение, что перед ним вообще не человек лежит, а пустая оболочка, в которой никогда и не было жизни.

Он снова провёл рукой. Опять тишина. Тогда Дмитрий взял её за руку. Пальцы девушки были мягкими, ещё тёплыми, без трупного окоченения. Странно. И тут он почувствовал, как что-то царапнуло его ладонь. Посмотрел вниз и буквально окаменел. На безымянном пальце, повёрнутый камнем внутрь, чтобы никто случайно не заметил, был надет старинный перстень. Тот самый, с бабушкиной фотографии.

Дмитрий осторожно, стараясь не дышать, снял кольцо с пальца девушки, отложил на стоящий рядом столик. Он вдруг вспомнил бабушкины слова: «перстень не пускает», загораживает от взгляда. И снова провёл рукой над её лицом.

— Паша! Павел, давай быстрее сюда! — закричал он, не сдерживаясь.

Через несколько секунд в секционный зал влетел взлохмаченный, заспанный приятель, на ходу застёгивая халат.

— Паша, аптечку тащи! Девушку живую привезли!

[Реклама]

Павел, матерясь сквозь зубы так, что даже стены покраснели, рванул обратно в соседний кабинет. За всю его практику это был уже второй подобный случай. В первый раз у санитара, который привёз «покойника», чуть сердце не остановилось, когда тот задышал — мужика потом в больницу увозили. Пока Павел метался в поисках лекарств, Дмитрий уже бегло осматривал девушку. Никаких повреждений, ни ран, ни ссадин. Она просто спала. Но сном этим была настолько глубоким, что дыхание почти не прослушивалось, а пульс едва угадывался.

Дмитрий наклонился к самому её уху и, не зная зачем, тихо, но отчётливо прошептал:

— Просыпайся. Я здесь. Я знаю, что ты здесь.

Девушка распахнула глаза. С хриплым, свистящим звуком она судорожно втянула воздух, словно вынырнула из ледяной воды. Несколько мгновений она просто жадно дышала, не мигая глядя в потолок. Потом перевела взгляд на Дмитрия, затем на перстень, лежавший на столике, и тихо, едва слышно, произнесла:

— Всё-таки я тебя нашла.

Дмитрий не стал ни о чём её расспрашивать. Вместе с Павлом они напоили девушку горячим чаем, укутали в одеяло, вызвали полицию и «скорую». Как ни странно, но факт: человек оказался жив, и это требовало официальной фиксации медиком. Пока заполняли бумаги, пока ждали приезда бригады, смена уже подошла к концу.

— Пошли ко мне, — коротко бросил Дмитрий девушке. — Дома всё расскажешь.

Павел проводил их взглядом, полным невысказанных вопросов. У выхода Дмитрий обернулся и, заметив состояние друга, улыбнулся:

— Тебе всё потом объясню. Честно.

Павел облегчённо кивнул, вытирая вспотевший лоб рукавом:

— Спасибо. А то я теперь точно спать не смогу. Я так понимаю, встреча ваша не случайная?

— Похоже на то, — задумчиво ответил Дмитрий. — Но я, если честно, сам пока ничего не знаю.

Перстень снова был на руке у девушки. Она надела его, как только они вышли из морга.

Дома Дмитрий накормил её простым ужином, усадил на диван и сел напротив.

— Сними перстень, — попросил он, глядя ей в глаза.

Софья (так её звали) отрицательно покачала головой, но не из упрямства, а скорее с отчаянием:

— Я не хочу всего этого. Понимаешь? Не хочу. Я хочу, чтобы это всё закончилось. Так жить… тяжело.

— Согласен, — кивнул Дмитрий. — Тяжеловато. Ну, тогда рассказывай сама. Раз уж нашла меня.

Софья помолчала, собираясь с мыслями.

— Когда мама заболела, никто не сумел ей помочь. Ни я, ни врачи, ни знахари. Она просто угасала на глазах. И вот тогда-то она и рассказала мне про бабушку. Ту самую, твою… или нашу? — она грустно усмехнулась. — Сказала, что я должна поехать в ту деревню, найти могилку бабушки Веры, переночевать в её доме. И на ночь обязательно снять перстень. Я так и сделала. Уснула прямо на полу, в пустом доме. И во сне пришла ко мне бабушка. Мы очень долго разговаривали. Она сказала, что я должна найти тебя. Я спросила: «Как? Где?» А она улыбнулась и ответила: «Найдёшь его среди мёртвых. А чтобы найти быстрее, сама должна стать мёртвой, но при этом не умереть». Вот я и стала… — она развела руками, показывая на себя.

— Получается, ты ей родная внучка? — уточнил Дмитрий, хотя ответ уже знал.

— Получается, так, — тихо ответила Софья. — И дар этот у меня тоже есть.

— То есть ты имеешь в виду…

— Я ничего не хочу иметь! — перебила она с неожиданной горячностью. — Я вообще хочу жить нормально, как все люди. Без всего этого. Чтобы не слышать, не видеть, не знать наперёд.

— Ну, — протянул Дмитрий, — кажется, это вряд ли получится.

— Возможно, — вдруг тихо сказала Софья, и в её глазах мелькнуло что-то тайное. — Я знаю способ. Но пока не могу тебе про него рассказать. Не сейчас.

Она очень быстро и незаметно влилась в его жизнь, словно всегда здесь и была. Дмитрий ловил себя на том, что рядом с Софьей у него по-новому бурлит кровь, просыпаются какие-то давно забытые чувства. Он никогда по-настоящему не влюблялся — не мог позволить себе быть до конца откровенным с кем-то, боялся спугнуть или испугать. Но здесь всё случилось само собой, так, как и должно было случиться.

Ранним утром он тихонько выскользнул из её объятий и босиком пошёл на кухню, чтобы сварить кофе. Сделал шаг, другой — и замер посреди комнаты. Вокруг стояла абсолютная, звенящая тишина. Такая, какой он не помнил уже много лет. В голове не было ни единого голоса, ни шёпота, ни предчувствий. Он мог думать о чём угодно — о погоде, о работе, о планах на вечер — и ничего, ничто не мешало.

— Хорошо-то как… Свобода, — прошептал он одними губами.

[Реклама]

— Здорово быть свободным, правда? — раздался тихий голос за спиной.

Дмитрий обернулся. Софья сидела на постели, закутавшись в простыню, и смотрела на него счастливыми, чуть сощуренными со сна глазами. Перстень лежал на тумбочке, но Дмитрий по-прежнему ничего не слышал от неё — ни мыслей, ни чувств. Только видел её саму.

— Ты… ты знала, — выдохнул он, подходя ближе. — Знала, что так будет? После того, как мы…

Она кивнула, счастливо улыбаясь и пряча лицо в край простыни:

— Да. Бабушка сказала во сне. Сказала, что мы и так сможем быть очень счастливыми. Без всяких даров, без всего этого. Просто вместе.

Дмитрий подхватил её на руки, закружил по комнате, чувствуя, как отступают все тревоги прошлого.

А ещё через месяц они расписались в районном загсе. Павел был свидетелем и на свадьбе рассказывал всем желающим и нежелающим историю про то, как чуть не отправил живую невесту в холодильник.