Тайна в оранжерее

Лена осторожно провела влажной тряпочкой по поверхности большого глянцевого листа, и её рука сама собой потянулась слегка щёлкнуть по его твёрдой, будто лакированной, плоскости отточенным ногтем. Лист вздрогнул, закачался с обидной медлительностью, словно делая ей безмолвное замечание. Она отступила на шаг, окинула взглядом окружающее её со всех сторон буйство зелени во всех мыслимых оттенках: от нежно-салатового и изумрудного до жёлтого, шоколадного и даже кроваво-красного. Чувство выполненного долга наконец позволило ей облегчённо выдохнуть. На сегодня, кажется, хватит.

Помещение, в котором она только что трудилась, напоминало скорее профессиональную оранжерею, чем часть жилой квартиры. Так оно, в сущности, и было — импровизированный зимний сад, где горшки и кашпо с растениями, в основном тропическими, стояли плотными рядами на полу, теснились на подоконниках, заполняли многоярусные стеллажи и специальные подставки, свисали с настенных креплений; даже с потолка спускалась замысловатая конструкция из деревянных реек, напоминающая решётку, от которой на подвесах качались ещё несколько горшков с пышными побегами.

Внешний вид жилища часто может многое рассказать о характере и увлечениях его обитателей. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы, попав сюда, сразу понять: здесь живут по-настоящему, всей душой. Вот, к примеру, то странное скопление довольно жутковатых лепестков, обрамлённых ресничками, похожими на острые зубцы, — между прочим, вполне себе хищное создание. Однажды увидев собственными глазами, как его створки захлопнулись за доли секунды вокруг невезучей мушки, Лена невольно содрогнулась и мысленно поблагодарила судьбу, что этот цветок казался почти безобидной игрушкой по сравнению с другим, более грозным экземпляром, чьи крупные листья были унизаны острыми шипами, точь-в-точь как на доспехах средневекового рыцаря. Этот экземпляр почему-то всегда казался Лене не просто растением, а существом одушевлённым, затаившимся среди листвы и о чём-то непрерывно размышляющим своим невидимым растительным мозгом, к которому лучше не прикасаться без нужды.

Впрочем, все остальные обитатели комнаты выглядели вполне миролюбиво и безобидно. Беда была лишь в их количестве, которое Елене казалось чрезмерным. Сама она никогда не была ни садоводом, ни огородником, ни даже любительницей комнатных цветов. Весь её опыт в этом деле сводился к ежегодному обязательному участию в посадке и последующем выкапывании картошки на родительском участке, а также к прополке дачных грядок, после которой мама неизменно ругала свою нерадивую помощницу за то, что та вместе с сорняками повыдёргивала и полезные всходы.

Что касается домашних растений, то много лет её единственным спутником в этой сфере был одинокий кактус, проявивший невероятную, почти железную стойкость перед лицом жизненных невзгод. Его забывали на дальнем подоконнике, не поливали по полгода, роняли на пол; он подвергался атаке со стороны семейной собаки, правда, сумев дать достойный отпор; его однажды даже оставили почти на морозе, когда забыли закрыть зимой форточку. Но он всё вынес и выжил, несмотря ни на что. По мнению Лены, это было идеальное домашнее растение, а с некоторых пор даже не растение, а самый настоящий питомец. Именно этот питомец, получивший от неё странную, ничем не объяснимую кличку Федул, полностью удовлетворял её скромную потребность в общении с живой природой.

— Мама дорогая! — примерно такие слова и стали её первой реакцией, когда она впервые переступила порог этой квартиры.

Разве могло тут что-то не зеленеть, не виться или не цвести?

— Ага, именно так, — радостно подтвердил её спутник, тогда ещё её жених Вадим. — Моя мама просто без ума от комнатных растений. Так что, если хочешь сразу завоевать её расположение, собери волю в кулак и постарайся запомнить хотя бы с десяток названий. Правда, слова там все такие, что язык можно сломать. Но для начала попробуй выучить, скажем, «эсхинантус» или «алакаснию».

Он скептически посмотрел на её губы, беспомощно пытавшиеся повторить эти странные сочетания звуков.

— Ну ладно, тогда возьмём что-нибудь попроще, — вздохнул Вадим. — Например, бегония или эвкалипт.

— О, эвкалипт, это я знаю! — оживилась Лена. — Это тот, что в настойке от кашля бывает?

— Да, тот самый, — ответил Вадим, и в его взгляде мелькнула лёгкая тень сожаления.

Впрочем, даже это огромное, собранное со всего света собрание флоры было не самым удивительным в квартире. Само жилище, вместившее в себя всю эту импровизированную оранжерею, поразило Лену с первого же визита. Это было просторное помещение в старом, очень старом доме, настолько древнем, что сама мысль о его капитальном ремонте казалась кощунственной. Столетнее здание, прятавшееся в зелени высоких деревьев в одном из центральных переулков города, явно доживало свой век, но делало это с необъяснимой, увядающей красотой.

Существует такое понятие, как винтаж — мода на отголоски прошлых эпох. Этот дом со всем своим содержимым был винтажем не бутафорским, а подлинным, живым. В его фасаде, в каждой детали интерьера, в дверных ручках, в поскрипывающих половицах, в изящных трещинах на потолке — во всём этом обитала настоящая, неподдельная старина, не подвластная времени. Елена поддалась обаянию этого места мгновенно, с первого взгляда.

Как выяснилось, удивительным и непривычным было здесь абсолютно всё: высокие потолки с лепниной, которую её слегка подслеповатым глазам было даже трудно разглядеть; замысловатые орнаменты, гипсовые медальоны вокруг массивной люстры, старинные подвески, тускло поблёскивавшие в полумраке и чуть слышно, словно эхо, отзывавшиеся лёгким звоном на любое движение в комнате.

— А цветов-то сколько, — сказала она тогда Вадиму, заметив в углах несколько крупных керамических горшков с разросшимися пышными кустами.

— Это ты считаешь много? — усмехнулся Вадим. — Вот это — настоящее море!

И он широко распахнул дверь в ту самую комнату, чьи истинные размеры были совершенно скрыты за невообразимым количеством зелени.

Пока Елена приходила в себя от этого зелёного потрясения, на сцене появилась главная героиня всего действа. Та, что по силе впечатления и эффектности легко затмила и старинную квартиру, и буйную оранжерею внутри неё. Увидев её, Лена замерла надолго.

— Лен, знакомься, это моя мама, Людмила Васильевна, — произнёс Вадим, стараясь казаться совершенно спокойным, хотя лёгкий стук его зубов друг о друга мог бы выдать лёгкое нервное напряжение.

— Здравствуйте, Леночка, наконец-то мы с вами встретились, — раздался негромкий, серебристый голос вошедшей в комнату женщины.

Слово «мать» — одно из самых важных и сильных в человеческом языке, в нём заключены и гордость, и самоотверженность, и готовность к подвигу без раздумий. А перед ней стояло какое-то воздушное создание, полупрозрачная фея или эльфийка из сказки, которую, казалось, мог сдуть самый лёгкий сквозняк. Разве могла эта хрупкая женщина быть чьей-то матерью? И уж тем более, глядя на Людмилу Васильевну, было совершенно невозможно поверить, что у неё есть взрослый сын. Не могло у существа, чей вес вряд ли превышал пятьдесят килограммов, а обхват талии выражался примерно той же цифрой, только в сантиметрах, быть ребёнком ростом под метр девяносто. Просто не могло, и всё.

Вадим, человек в общем-то довольно обычной внешности, хотя высокий и широкоплечий, рядом со своей мамой казался просто громадным, и дело было не в нём, а в самой Людмиле. Её миниатюрность была поразительной; со спины её вполне можно было принять за подростка. Она и сама не раз попадала в курьёзные ситуации, слыша за спиной оклик: «Девочка, эй, передай за проезд!» За которым неизменно следовали смущённые извинения и удивлённые восклицания.

— Когда она приходила на родительские собрания в школу, — смеялся потом Вадим, — учителя постоянно спрашивали: «А почему вместо родителей пришла старшая сестра?»

Лена отлично помнила, как в тот первый раз, увидев Вадима рядом с Людмилой Васильевной, она совершенно не стесняясь переводила взгляд с матери на сына и обратно, не в силах скрыть своего недоумения. Вадим был высоким, плотным, и его телосложение намекало на склонность к полноте в будущем, если не следить за собой. Весёлые карие глаза. В общем, на свою мать он не был похож ни капли.

— Да, я весь в отца, — улыбнулся Вадим позже, когда Лена высказала ему свои впечатления. — Я его, правда, почти не помню, но внешность унаследовал его. И знаешь, это даже к лучшему. Представь на минуту, будь я таким же красивым, как мама, — это был бы настоящий кошмар, — шутливо хватался он за голову. — Женщины тогда вообще не давали бы прохода! Так что пусть уж лучше всё остаётся как есть. А мама… мама у меня действительно невероятная. Другой такой нет.

И в этой своей сыновней предвзятости Вадим, пожалуй, был абсолютно прав.

Природа, создавая когда-то девушку Людмилу, явно трудилась с особым, ювелирным тщанием, и результат её работы был поистине удивительным. Конечно, Елена познакомилась с этой женщиной, когда той было уже за пятьдесят, но сохранились фотографии молодой Людмилы, да и сама она, казалось, почти не изменилась с той поры, как ей исполнилось двадцать. По крайней мере, её открытое, чуть удлинённое лицо сохранило все черты в идеальной чёткости: высокий лоб, тонкий, с лёгкой горбинкой нос с ямочкой на переносице. Но главным были глаза — огромные, серые, с длинными ресницами, внешние уголки которых были чуть приподняты вверх, отчего взгляд казался одновременно трогательно-невинным и лукавым. Тёмные волосы, собранные в тяжёлый узел на затылке, будто умоляли распустить их, чтобы показать всю свою густоту и красоту. А тонкие морщинки, неизбежные и неумолимые спутники прожитых лет, конечно, присутствовали на этом лице, но не портили его, а лишь придавали ему ту самую изысканную, едва уловимую благородную старину, подобную патине на старинном серебре.

Старина окружала Людмилу Васильевну со всех сторон. Однажды, ещё в юности, читая книгу с очередным восторженным описанием неземной красавицы, Лена в раздражении отшвырнула её и с иронией пробормотала про себя: «Ну конечно, ещё одна неописуемая красота. Бумага всё стерпит. Глаза — как у лани, волосы — ночь, стан — тростинка… Чего стесняться-то? Давайте уж сразу: водопад шёлковых волос, кожа, словно фарфоровая кукла, улыбка, ослепляющая как солнце. И всё это вместе с фигурой античной богини. Фантазируйте, раз уж в жизни такого не бывает! Только потом начитаешься про таких идеальных и будешь всю жизнь мучиться из-за собственной неполноценности». При этих мыслях она с досадой разглядывала в зеркале своё откровенно курносое, веснушчатое лицо и непослушную прядь волос, которая никак не хотела прикрывать вскочивший на лбу, самом обыкновенном, прыщик.

Но Людмила была богиней. Да и на конкурсе красавиц она вряд ли заняла бы почётное место. Её красота была не той, что открыто любуются, сравнивают с другими и оценивают в баллах. Это было что-то совсем другое, трудно объяснимое, но удивительно сильное. На неё просто хотелось смотреть исподтишка, робко и незаметно, восторгаться и понимать, что забыть её просто невозможно. При этом её хрупкость была лишь внешней и прошла небывалые испытания на прочность — и выдержала их. Создав Людмилу, словно статуэтку из саксонского фарфора, нежной и тонкой, судьба обрушила на неё немало тяжестей.

В тридцать с хвостиком Людмила осталась вдовой с семилетним Вадимом на руках. Ужасная участь вдовы, осиротевшей, одинокой, занятой уже не существующим человеком, зависнуть между тем, что было, и тем, что могло бы быть, но никогда уже не сбудется. Словно из-за какой-то поломки, жизнь замелькала рваными отрезками: забота, храм, ребёнок — и вдруг полетела быстро-быстро, как в ускоренной съёмке. Вот здесь-то эльфийская фея и показала всё самое главное в себе — мужественную и сильную. И никто и никогда не видел на её удивительном лице слёз. Разве что если она роняла нечаянно на пол один из своих обожаемых горшков с очередным странным тропическим растением, таким же странным, как она сама, растением, которому не место и не время в нашем климате и условиях, но которое всё равно наперекор всем невзгодам жило и мужало всегда и везде.

Тем более что и профессия у Людмилы была соответствующая: она была врачом-неврологом. Ещё одна удивительная черта этой женщины: как только она надевала белый халат, вся её девичья хрупкость и беззащитность словно пряталась под этим самым халатом вместе с узкой талией, взгляд становился внимательным и сосредоточенным, руки — твёрдыми, а сердце — беспристрастным. И никто не знал, почему эта необыкновенная, сильная женщина, находящаяся в самом расцвете своей красоты и женственности, была одна. Никто не знал, и никто не смел спросить. Так она и жила: растила сына и цветы, улыбалась тонко и таинственно, словно самой себе, неподвластная времени, килограммам и обычаям, и словно выстроив между собой и другими людьми неодолимое и нерушимое препятствие.

Вот такая свекровь досталась Елене. Сама Лена была воспитана людьми гораздо более земными, чем мама Вадима. Родители Елены трудились на заводе: мама всю жизнь щёлкала кнопками калькулятора в заводской бухгалтерии, а папа был мастером. Собственно, они и познакомились, когда были молодыми специалистами там же, на заводе. Ненадолго вытащил папа маму из-за стола, заваленного документами, чтобы признаться симпатичной молодой женщине в своих чувствах и сыграть свадьбу. А всё остальное в своей жизни они делали практически без отрыва от производства. Даже Елена родилась у них как-то буднично и просто. Мама Вера гордилась животом, который рос от месяца к месяцу, а потом вдруг исчез, и вот уже улыбающаяся молодая мама толкает перед собой детскую коляску с лежащей в ней девочкой, а папа Пётр, глава семейства, весело рассказывает, каково это — конкурировать с младенцем в глазах любимой супруги.

Подросшая Лена, как все дети, ходила в школу, бегала по кружкам и секциям, мечтала о собаке, ездила на семейную дачу, где под чутким руководством бабушки получала первые уроки трудовой повинности. В общем, жила нормальной, обычной жизнью, толкаясь с родителями и бабушкой бок о бок в квартире, хоть и трёхкомнатной, но очень маленькой для их семейства. Впрочем, жили они, как говорится, в тесноте, да не в обиде. А папа периодически пошучивал:

— Вот Ленка подрастёт, выдадим тебя замуж, съедешь от нас к мужу, комната твоя освободится, и смогу я наконец спокойно футбол по телевизору посмотреть.

Мама иронично смотрела на мужа, покачивая головой, а Лена возмущённо фыркала на счёт своих перспектив в плане замужества.

Елена решила слишком не обольщаться, поскольку красоткой явно не была. Впрочем, и комплексов по поводу своей внешности она не испытывала, может быть, благодаря такому трезвому взгляду на жизнь. Она не тратила время ни на пустые сожаления, ни на завышенные ожидания, ни на самолюбование наедине с зеркалом. Всё это время девочка посвящала учёбе и более чем прилично окончила школу. После этого она поступила в институт на экономический факультет и наконец обратила на себя внимание. Внешность в принципе довольно заурядная, но и без особых недостатков, требовала явного вмешательства.

— Сколько же ты, Ленка, денег просишь! — удивился отец, когда дочь-старшекурсница пришла к нему с просьбой обеспечить её деньгами на одежду и косметику. — Я, конечно, всегда знал, что быть девочкой — труднее и дороже, чем мальчиком, но не настолько же! — шутливо всполошился он.

Именно это решение и привело её через какое-то время в удивительную квартиру, где жила удивительная женщина в окружении удивительных растений. И даже сам факт того, что Вадим и Лена встретились, случился в конечном итоге благодаря Людмиле Васильевне. Просто она, как и всякий человек, пусть даже и самого эльфийского вида, появилась на свет в определённый день, и любящий сын задолго до наступления дня рождения озадачился подарком. Поиск того, чем бы порадовать маму, всегда был для Вадима сущим мучением. И с этими своими мучениями он забрёл в небольшой сувенирный магазинчик, где через день продавцом-консультантом подрабатывала по вечерам Елена.

Сначала она просто наблюдала за ним несколько минут, причём делала это с некоторой тревогой, с которой всегда следили за габаритными покупателями, толкающимися в опасной близости от выставленных на витринах хрупких сувениров. Вадим шумно сопел, тяжело вздыхал, почёсывал голову.

— Я могу вам помочь? — Елена решила наконец облегчить муки мужчины.

— Ого! Да! — обрадовался он, словно она была решением всех его проблем. — Пожалуйста, мне нужен подарок.

— Подарок? Отлично. Для кого? По какому поводу? На какую сумму? — задала Лена дежурные вопросы и вдруг поняла, что мужчина, не отрываясь, смотрит на неё. — Простите, — прервала она паузу. — Итак, вам нужен подарок…

— Мне, — удивился он.

— Для кого? Издеваетесь? — утвердительно произнесла Лена.

— Нет-нет, что вы, простите, я совсем не хотел… Просто я увидел вас и как-то забыл, зачем пришёл. Да, мне нужен подарок для мамы, понимаете?

— Понимаю, — кивнула Елена. — Сейчас мы что-нибудь подберём. Сколько маме лет? Что она любит? Может, есть какое-то любимое занятие, ну, хобби?

— Есть. Она разводит цветы, всякие разные, в основном экзотические.

— Отлично! — обрадовалась Лена. — Смотрите, у нас есть чудесный горшок в виде слона. Вы только взгляните, какая прелесть! Это обливная, очень качественная керамика. А если вы поставите в него красивый цветок, получится чудесный подарок.

— Знаете, у неё этих самых горшков и корешков полная комната, смотрите-ка нет.

— Я вас уверяю, это ручная работа, единственный экземпляр на всём белом свете, — улыбнулась Лена. — И, кроме того, знаете, между прочим, слон с поднятым хоботом на Востоке символизирует достаток и благополучие. А ещё если вы поставите слона в доме на подоконник так, чтобы его хобот был направлен к улице, он притянет в ваш дом удачу и благополучие.

Она погладила в руках керамического слона, а сама чувствовала на своём лице растерянный взгляд мужчины.

— Слушайте, — не выдержала она, — чего вы на меня так смотрите?

— Простите меня, пожалуйста, — вдруг произнёс он, — но мне кажется, что ваш слон уже притянул меня к вам.

Она смущённо посмотрела на мужчину.

— Что? — едва слышно спросила.

— Я не хочу уходить. Ваш слон… он…

Лена завернула слона в бумагу и вытолкала странного человека из магазина, но, закрыв за ним дверь, она, как выяснилось, не выкинула его из головы. Просто он оттуда не выкидывался, а засел прочно и основательно: карие, чуть прищуренные, немного насмешливые глаза, немного вьющиеся волосы и удивительная мужественность в каждом движении.

Каждый вечер, пока она не вышла из магазинчика, она почти не удивилась, когда увидела его высокую фигуру неподалёку от входа.

— Ну что, уже подарили маме слона? — спросила она, когда он робко приблизился к ней.

— Нет ещё, — радостно улыбнулся мужчина. — День рождения через месяц. Так что можно пойти в кафе… Ну, если вы, конечно, согласитесь.

— Да, действительно, если день рождения только через месяц, мы можем успеть, — усмехнулась Лена.

С того вечера ни Вадим, ни Лена больше как-то не представляли себе жизни друг без друга. Да и зачем им было её представлять, если они уже были вместе.

Прошло несколько лет. Лена родила Вадиму двух сыновей, Димку и Лёшку, выучила несколько названий растений Людмилы Васильевны и окончательно, бесповоротно убедилась в том, что счастлива с мужем. Он тоже. Уговорить мать съездить в санаторий.

— Представляешь, — Вадим умудрялся говорить, запихивая, не жуя, в рот котлеты одну за другой, пока Елена не спохватилась и не начала его ограничивать, — мы тут с матерью попробовали вспомнить, когда она в последний раз была в санатории или хотя бы просто в отпуске. Ужас! Я бы… Как она может лечить, если у самой уже руки не к чёрту? Да ещё горшки эти бесчётные! Ты же возьмёшь на себя этот тропический лес? Ну, там переставить, полить, побрызгать, пару дней. И вообще, да? А то ведь мать никуда не поедет.

— Ну, разумеется, куда ж я денусь, — успокоила Лена мужа, решительно забирая у него законно захваченную сковороду с котлетами. — Полью, переставлю.

Вот почему Елена оказалась один на один с ненаглядными цветами. Прежде чем быть допущенной до них, она прошла ускоренный спецкурс по уходу за локациями, унтузиастумами и прочими мудрёными растениями. Из всего списка единственным знакомым для Лены словом была «пальма», и она сразу решила, что будет поливать растения с этим простым с детства известным названием.

— Леночка, я только умоляю, аглонему… Ну, это, у которой листья в пятнышках, — её поливай через день и очень прошу, никаких сквозняков. А вот грин спринг, эту можно полить один раз посильнее и забыть о ней. Это та, которая очень похожа на аглонему, но листики в полосочку, — летала Людмила Васильевна перед отъездом.

— Ой, не перепутаю, ладно.

— И Димочку поцелуй от меня ещё раз, скажи, бабушка из ума выжила совсем, обещала найти ему книгу про рыцарей и забыла. О, господи! Может, я никуда не поеду… А ну, куда я тащусь? Зачем?

— А ну, куда я тащусь? Зачем? — так Людмила Васильевна — решительно прервала свекровь Лена. — Комбинезон заберу, книгу найду, полосатика и пятнистого не перепутаю. И вообще, не волнуйтесь! Ну, не совсем же мы безголовые.

Людмила Васильевна с некоторым сомнением посмотрела на невестку и, подхваченная на пару с чемоданом неумолимым сыном, скрылась в санаторно-курортной дымке.

Закончив очередной сеанс ухода за растительностью, Елена ещё раз оглядела комнату. В целом всё выглядело вполне прилично, и в душе затеплилась робкая надежда, что все или почти все её зелёные подопечные благополучно доживут до возвращения хозяйки. Оставалась лишь одна мелкая недоделка — нужно было поправить сбитый ковёр. Мальчишки, которые вчера ворвались вслед за ней в бабушкину квартиру, устроили на полу свою обычную бурную возню и основательно сдвинули его с места. Лена ухватилась за кромку небольшого, давно выцветшего ковра и потянула в сторону, а когда отпустила, отчётливо услышала, как что-то мелкое и металлическое звякнуло о паркет. Заинтересованно приподняв край ковра ещё раз, она наклонилась и подняла с пола небольшой предмет.

Это был маленький, сильно потемневший от времени металлический кулон. На овальной, чуть вогнутой внутрь пластинке размещался простой крестик, который у основания обвивала крошечная, искусно выполненная розочка. Вещица выглядела изящной, явно старинной и женственной. Странно, но такого украшения на свекрови Лена никогда не замечала. Людмила Васильевна вообще редко носила какие-либо украшения. Вероятно, она просто случайно его обронила. А то, что Лена никогда его раньше не видела… Ну, так что ж такого? Мало ли чего она не видела в этой квартире? Даже прожив рядом с этой удивительной женщиной несколько лет, Лена не могла быть уверена, что знает хотя бы часть её мыслей и сокровенных тайн. А то, что у такой женщины обязательно должны быть свои секреты, сомнению не подлежало.

Положив находку на старинный комод в той же комнате, Елена ушла домой. Через несколько дней Людмила Васильевна, истосковавшаяся по дому, вернулась, но каким-то испуганным и непривычно тихим.

— Ну что? Как дела? Как прошло? Людмила Васильевна… Ты чего молчишь, словно воды в рот набрал? Удачно она съездила? Подлечилась? — Лена принялась донимать необычайно молчаливого мужа вопросами.

— Да… как видишь, не очень-то подлечилась. Я ничего не понимаю, — Вадим провёл рукой по лицу. — Привёз маму домой. Она, естественно, с порога рванула в свой дендрарий, чёрт бы его побрал. Там… поохала немного, только один цветок засох, правда, очень редкий. Ну, да ладно, бог с ним. Я боялся, что будет хуже. В общем, вроде как порадовалась и пошла к себе в комнату, и вдруг слышу — удар. Ну, как удар… Ты же знаешь, сколько она там весит, так словно… ну, стопку постельного белья уронили. Захожу, а она лежит на полу без сознания. Лен!

Вадим выдохнул, словно заново переживая только что случившееся, и продолжил:

— Короче, поднял её, уложил на кровать, водички принёс. Мать в себя быстро пришла, а у самой глаза… ну, просто в пол смотрят, и мне, а по щекам слёзы текут, и молчит. Я говорю: «Мать, я сейчас с ума сойду». В общем, выставила она меня из квартиры, сказала, что всё нормально, только попросила, чтобы ты к ней побыстрее пришла. Лен, что происходит? А может, ты там чего не так сделала? Может, какой-нибудь уникальный… я не знаю… эсхинантус кипятком полила?

— А ты считаешь, что твоя мама способна упасть в обморок из-за цветка? — спротила Лена.

— Знаешь, если честно, до сегодняшнего дня я вообще думал, что на свете нет ничего, что могло бы заставить маму потерять сознание, — ответил он задумчиво. — Но я ошибался. Лен, иди к маме и узнай, что там и как, а то я правда с ума сойду.

Когда Елена вошла в старую квартиру, Людмила Васильевна внешне выглядела совершенно как обычно: красивая, лёгкая, похожая на вечную девушку. Только в её лице появилось что-то новое: тревога, ожидание, удивление, а может, отчаянное желание поверить во что-то невероятное. Кто знает? Да, лицо Людмилы Васильевны, всегда такое спокойное и невозмутимое, теперь утратило эту привычную сдержанность.

— Лена, милая, — начала она с порога и сразу огорошила вопросом, — скажите, пока меня не было дома, кроме вас, кто-то ещё входил в эту квартиру?

Господи, неужели что-то пропало? — мелькнуло в голове у Лены.

— Так был кто-нибудь или нет? — голос свекрови прозвучал срывающеся, будто ей не хватало воздуха.

— Нет, что вы, Людмила Васильевна, как вы могли такое подумать! — решительно начала Лена. — Никто, кроме меня, Вадима и мальчиков, здесь не был. Клянусь вам! Так что если что случилось, в этом виновата только я. И… знаете, если речь идёт о том засохшем цветке, то честное слово…

— К чёрту все эти цветы! — решительно прервала её женщина. — В таком случае объясните мне, как в мою квартиру попало вот это.

— Что именно? — с растущим любопытством спросила Лена, глядя на протянутую к ней раскрытую ладонь.

Она совершенно забыла о безделушке, найденной тогда под ковром, и теперь с изумлением узнала в руке свекрови тот самый старый, потемневший от времени кулон.

— А это… — удивилась Елена, — если честно, понятия не имею. Эта штучка… вы знаете, мальчишки сдвинули ковёр, когда играли. И когда я его поправляла, нашла её. Я подумала, что это ваш кулон. Просто вы его потеряли, уронили, забыли про него… я не знаю.

Она замолчала, увидев, как лицо Людмилы Васильевны подёргивается, словно от внутренней боли.

— Простите, Людмила Васильевна, — тихо добавила Лена. — А из-за чего весь сыр-бор? Неужели из-за этой безделицы?

— Да. Именно из-за этой безделицы, — кивнула Людмила. — Но я его не роняла и не теряла. И никогда про него не забывала. Потому что я отдала его много лет назад одному человеку. Которому я… с которым мы… который… — она осеклась, опустила глаза, с видимым трудом собралась с мыслями и продолжила: — В общем, одному человеку. И больше я его не видела. А теперь он лежит у меня на комоде…

Она смотрела на Лену своими огромными серыми глазами, в которых было что-то совсем новое, незнакомое. Лена не знала, как это объяснить, но ей вдруг показалось, что она никогда не видела свою свекровь такой… живой. Та словно много лет едва заметно дремала, грезила наяву, ожидая чего-то, и вот сейчас наконец дождалась и проснулась. Невероятно, она даже двигается как-то быстрее, энергичнее, — с изумлением отметила про себя Лена.

— Простите, Людмила Васильевна, я не понимаю, что происходит, — сказала она вслух. — Я понятия не имею, как это… — она кивнула в сторону кулона, который свекровь продолжала держать на ладони, — …как это попало в вашу квартиру. Я лишь подняла его с пола, и всё. Кстати, а почему вы так уверены, что это тот самый кулон из вашего прошлого? Ведь прошло много лет.

— Это он, — уверенно и тихо ответила женщина. — Вещь уникальная. Это кулон моей бабушки. Она много лет назад подарила его мне. Её тоже звали Людмила. Видите, букву «Л»?

Елена с изумлением уставилась на кулон. То, что она раньше мельком приняла за небрежный росчерк, оказалось затейливой, искусно выгравированной буквой «Л» — начальной буквой имени свекрови.

— Не понимаю, — честно призналась она.

Людмила Васильевна осторожно, словно вещь была сделана из тончайшего стекла, положила кулон на стол, села рядом и сжала виски ладонями.

— Не понимаю, как он мог оказаться опять здесь. В моей квартире. В моей жизни. Не понимаю, — она произнесла эти слова почти шёпотом и затихла, уставившись в пустоту.

Выждав несколько минут, Елена осторожно прикоснулась к её руке.

— Людмила Васильевна, может быть, вы расскажете, почему этот кулон так важен для вас? Что именно с вами тогда произошло? Возможно, тогда мы сможем что-то понять, разобраться.

— Вряд ли, — спокойно, но с какой-то безнадёжной ноткой произнесла Людмила. — Потому что понять это невозможно. А вот рассказать… Что ж, возможно, мне давно следовало рассказать эту историю. Слушайте, Леночка, а потом скажете, была ли вся моя жизнь не напрасной или я просто тратила оставшиеся дни, прожив тот один, самый лучший.

Людмила Мишина родилась в самом начале пятидесятых в семье молодого лейтенанта, вчерашнего фронтовика, который был счастлив уже просто от того, что война закончилась, а главное — что он остался жив. Эта радость, это ощущение чуда не покидало Василия ещё много лет. Улыбаясь, он женился на молоденькой учительнице, не переставая улыбаться, уехал служить в далёкий зауральский степной городок, которого не было даже на подробных картах. С улыбкой, правда, слегка присыпанной степной пылью, он нёс службу в своей части, а его жена Соня работала в местной школе и пыталась не разучиться носить когда-то модные московские шляпки.

Людмила родилась там же, среди бескрайних степных сопок, между которыми по ночам таинственно блестели и перебегали огоньки далёких машин. И всё же кровь многих поколений коренных горожан бурлила в маленькой Миле. Едва она сменила мешковатые детские штанишки на первое девичье платье, как начала страстно мечтать о том, чтобы вырваться из этих опостылевших степей, где ветер выл круглый год: просто летом — громче, а зимой — вперемешку с метелями.

— Мама, как ты можешь здесь жить? — возмущалась подросшая Мила, брезгливо оглядываясь на приоткрытую дверь сарая, где накануне она увидела огромную серую крысу. — Ты же москвичка! Ты что, собираешься сидеть здесь до конца своей жизни?

— Ну, Мила, ты же понимаешь, наш папа — человек военный. Он… А без него я никуда, — отвечала мать, которая боялась не столько степных просторов, сколько этих самых шустрых рыжих грызунов, шныряющих по дворам.

— Ну и сидите тут! — с юношеской жестокостью бросала Людмила. — А я не буду, так и знай!

И как только девушка получила школьный аттестат, она всем своим существом рванулась прочь — к большим городам с их огнями, широкими проспектами, автомобилями и красивыми людьми, которым не нужно круглый год носить сапоги и щуриться от летящей в лицо колючей пыли.

Людмила неизменно притягивала к себе взгляды. На её лице и хрупкой фигуре взгляд невольно задерживался, смягчался, становился теплее и искреннее. Ей необыкновенно шла мода того времени — эпохи красивых, женственных, но при этом стильных и независимых девушек шестидесятых и семидесятых. Платья, подчёркивающие талию, с открытым вырезом у шеи, причёски с волосами, убранными вверх, — всё это будто было создано специально для неё, невысокой, изящной, с тонким станом и лебединой шеей. Да, она была очень красива.

Несмотря на свою почти кукольную внешность, Людмила, ко всеобщему удивлению, без колебаний поступила в медицинский институт в большом сибирском городе. Институт, лекции, практика, студенческие танцы, лёгкие романы, первые счастливые волнения и первые горькие разочарования. Красивая и весёлая студентка Людмила училась блестяще. Она твёрдо решила специализироваться на неврологии — направлении модном, перспективном и быстро развивавшемся в те годы.

К шестому курсу Людмила Мишина считалась одной из самых перспективных студенток на выпуске.

— Вот, к примеру, прекрасная девушка, светлая голова и невероятно упорная, — как-то заметил заведующий кафедрой в разговоре с высоким, очень серьёзным молодым человеком в безупречном костюме, кивая в сторону Людмилы, которая проходила мимо в компании однокурсников. — Может стать отличным специалистом.

— Да, прекрасная девушка, — кивнул его собеседник, провожая студентов задумчивым взглядом и вкладывая в слово «прекрасная» явно иной смысл, чем пожилой профессор.

— Простите, Людмила Васильевна, если я не ошибаюсь, я могу с вами поговорить? — услышала она через несколько дней, выбегая из корпуса.

Людмила даже не сразу сообразила, что окликнули именно её: обращение по имени-отчеству звучало для студентки непривычно. Она с удивлением остановилась, разглядывая мужчину, стоявшего рядом с чёрной «Волгой». Он был в дорогом деловом костюме, сидевшем безупречно, в белоснежной рубашке, тёмные волосы лежали идеально, а на переносице поблёскивали тонкие золотые очки. Весь его облик казался чуждым этому месту, словно он приехал из другой, более устроенной жизни. Сердце Людмилы сжалось от неясной тревоги.

— О, не бойтесь меня, — вдруг улыбнулся мужчина, словно угадав её мысли, и сделал несколько шагов навстречу. — Я не спекулянт и даже не из органов, — добавил он уже шёпотом, шутливо подмигнув.

— А, подождите, я вспомнила! — воскликнула Людмила. — Вы из московской комиссии Минздрава, верно? Я видела вас с нашим деканом и на наших коллоквиумах. Зачем-то.

— Ну, как зачем? Я хочу поближе познакомиться с вами, блестящим будущим отечественной медицины, — мужчина не переставал улыбаться, и от этого его лицо потеряло официальную строгость, стало даже приятным. Теперь она разглядела, что он совсем не стар, лет тридцати с небольшим.

— Да какое там блестящее будущее, — отмахнулась она. — Попадёшь в какую-нибудь районную поликлинику и будешь там «блестеть» до самой пенсии.

— А если не в районную? Если… ну, например, в ординатуру Московского института неврологии? — вдруг произнёс он, внимательно наблюдая за её реакцией.

— Что? — изумлённо прошептала Людмила.

— Послушайте, разговор становится слишком серьёзным, чтобы продолжать его вот так, на улице. Может, я приглашу вас в кафе? Или ресторан? Здесь неподалёку есть вполне приличное место. Посидим, обсудим… вопросы будущего медицины в нашей стране.

Вечером того дня Людмила лежала на своей кровати в общежитии и смотрела в потолок. Марк Семёнович, или просто Марк, как он попросил называть его уже через полчаса знакомства, предлагал ей ехать в Москву. Учиться в ординатуре, работать. И, что самое невероятное, — жить. Жить по-настоящему, так, как она всегда мечтала.

— Людмила, вы верите в чувства с первого взгляда? — спросил он тогда, глядя на неё серьёзными карими глазами, ласково, но старательно избегая прямого слова «любовь».

— Нет, — честно ответила она.

— Я тоже не верил. До того как приехал сюда. Но вот появились вы, и все мои убеждения полетели в тартарары, — сказал он. — Я предлагаю вам всё, что у меня есть: мою квартиру в Москве, мои возможности и связи. И чтобы вы не сомневались, я предлагаю вам стать моей женой. Я не требую ответа сию секунду, понимаю, вам нужно всё обдумать, закончить институт. Но я готов ждать. Я буду вас ждать.

Он мягко, но решительно положил ладонь на её руку, когда она попыталась что-то возразить.

— Я действительно хочу, чтобы сбылось всё, что я сказал. Конечно, я переживу, если вы не приедете. Но мне будет гораздо лучше, если вы всё же решитесь.

Людмила окончила институт и получила вызов в московскую ординатуру, как и обещал Марк. Ехать предстояло на поезде почти трое суток, но это казалось сущей ерундой по сравнению с тем, что ждало впереди: Москва, яркая, насыщенная и, чего уж скрывать, обеспеченная жизнь, специализация в лучшем институте страны, головокружительная карьера. О чём ещё можно было мечтать? Правда, не хватало любви. Вернее, любви как раз и не было. Она не любила Марка и не могла обманывать себя, да и от него особо не скрывала этого. На их последней встрече он, откинувшись на спинку кресла и прищурившись, произнёс:

— Людмила, знаешь, есть такая поговорка: в отношениях всегда один любит, а другой позволяет себя любить. Возможно, это наш случай. Давай всё же попробуем. Ведь ты ничего не теряешь, правда? А приобрести можешь очень много.

Сейчас, стоя в узком вагонном коридоре и глядя на мелькающие за окном поля, она пыталась взвесить свои желания против блестящей новой жизни, о которой грезил бы любой человек в неполные двадцать пять. Что за странная, робкая тоска нет-нет да и выглядывала из самых потаённых уголков души, мешая радоваться дороге и предвкушать встречу с Марком?

— Мила! Ничего себе, это правда ты? Какими судьбами? — раздался рядом голос, едва поезд отошёл от перрона.

К ней, раскинув руки в широком, радостном жесте, шагал старый приятель Слава. Они несколько лет весело проводили время в одной большой компании. Ростислав, студент политеха, долго и упорно ухаживал за однокурсницей Людмилы и постоянно крутился рядом, уверяя, что одно общение с медиками укрепляет его здоровье. Славу в компании, включая Милу, любили за его неунывающий характер и острый язык. Его общество было как нельзя кстати в предстоящей долгой дороге, да и от ненужных, тоскливых мыслей теперь точно удастся отвлечься.

— Славик! Надо же! — обрадовалась Мила. — Ты тоже едешь? Как здорово!

— Да, вот, командировка в столицу, — ответил он, не скрывая удовольствия от встречи. — Ну, я-то понятно, простой труженик, а тебе что здесь делать? Неужто в актрисы подаваться? Мила, да с твоей-то красотой! — он восхищённо, нисколько не смущаясь, окинул её взглядом с головы до ног.

Она, не успевшая переодеться в дорожное, была в своём лучшем виде: в элегантном приталенном платье, туфельках на каблуке, с уложенными локонами на плечах.

— Да что ты! — рассмеялась она в ответ. — Еду опять учиться, представляешь? Вот дура!

— Добро на твою погибель? Ох, Мила! — хохотнул Слава. — Вот бы приударить за тобой здесь, в вагоне. Ты ведь никуда бы от меня не делась.

Но тут же он махнул рукой, делая шутливо-серьёзное лицо.

— Не могу. Давал клятву верности Светке на всё время командировки, поклялся всем, что для меня дорого. Представляешь? Светка — человек строгий, ты её знаешь. Обещала, что в случае нарушения перепишет меня прялкой на дому.

Людмила залилась смехом.

— Правильно делает! Ну, а чтобы не скучать, будем трепаться, в дурачка сыграем, у нас гитара с собой, и выпить есть. С проводницей тут вроде договорились, тётка понимающая. Короче, не пропадём. У нас…

— Погоди, — перебила его Людмила. — Ты что, не один?

— Нет, я с коллегой. Тоже инженер, отличный мужик. Был у нас на заводе новую линию отлаживать, вот и едем вместе. Только он — домой, а я — из дома. Поэтому он грустный, а я — весёлый, — пояснил Слава. — Да, вон он, кстати. Артём! Смотри, какую я нам компанию для подкидного дурака нашёл! — закричал он на весь коридор, обращаясь к мужчине, показавшемуся в дальнем его конце. — Вот скажи после этого, что я плохой технолог! Иди сюда, познакомлю с нашей феей.

— Не знаю, какой ты технолог, но трепло — отменное! — сквозь смех бросила ему Людмила.

Мужчина, к которому он обратился, неторопливо приблизился. Он был невысоким, не богатырского сложения, скорее сухощавым, но при этом производил впечатление собранной, внутренней силы — не выпяченной напоказ, а скрытой, отчего не менее ощутимой. Он смотрел немного исподлобья, время от времени отбрасывая со лба длинную прядь тёмных волос. А когда поднимал голову, открывалось лицо — удивительно правильное и цельное в каждой черте, и глаза — зелёные, с золотистыми искорками, смотревшие на мир прямо и честно. С первой же секунды возникало стойкое ощущение, что эти глаза и это лицо просто не умеют притворяться, лгать или даже просто скрывать истинные чувства. Сейчас в них читалось неподдельное, почти детское восхищение.

— Я рад познакомиться, — раздался неожиданно низкий, глуховатый голос.

И тут же, вопреки всей его сдержанной внешности, он склонился, взял её руку в свои ладони и быстро, почти стремительно, коснулся её губами. Она даже не успела отдернуть пальцы, поражённая странным ощущением — будто лёгкий ток пробежал по коже.

— Зачем? — выдохнула она, больше удивлённая, чем возмущённая.

— Как зачем? — он вскинул на неё удивлённые глаза. — Я просто не знал, что сказать. Вы удивительны. Необыкновенны. И я сделал то, что обязан был сделать, что захотел. Простите, если обидел. И не сердитесь, ладно?

Он умоляюще посмотрел на неё, и его лицо озарила простая, добрая, по-детски открытая улыбка. Она словно осветила всё его смугловатое, правильное лицо.

— Так, ну всё, высокие стороны установили контакт! — хлопнул в ладони неутомимый Слава. — Через час объявляю сбор на первый раунд турнира по подкидному дураку!

Артём легко кивнул и зашагал в сторону своего купе.

— Да не напрягайся ты так, — шепнул Слава Людмиле, заметив её растерянность. — Ну, подумаешь, руку поцеловал. А кто не обалдеет, в первый раз тебя увидев? Я вот, когда познакомились, чуть ногу тебе не поцеловал. И не обижайся на него, ладно?

— Да я и не обижаюсь, — буркнула Людмила, отводя взгляд. — Просто… странно. Слушай, может, мне не стоит к вам приходить? А то… мало ли что…

— Да ты что? — Слава искренне удивился. — Он же в этом плане… ну, никаких. Кремень! Ему клятвы давать не надо.

— А он что, тоже клятву давал? — усмехнулась Мила.

— А ему не надо клятв давать, — серьёзно ответил приятель. — Он и без клятв как памятник верности. Образцовый семьянин у нас. Мужик интересный, да ещё и москвич. Знаешь, как наши заводские вертихвостки за ним увивались? Так что он не по этой части. Не бойся, Милка. И учти: если ты к нам не придёшь, мы к тебе сами явимся. А у тебя соседка, как я понял, скандальная — будет эксцесс, я расстроюсь, нарушу клятву, Светка меня прибьёт, и во всём виновата будешь ты.

Людмила, улыбаясь, слушала его трёп, глядела на бегущие за окном бесконечные берёзовые рощи и пыталась понять, что творится у неё внутри. Почему-то мучительно захотелось сойти с этого поезда и затеряться среди этих самых берёз, раскиданных по просторам до самого горизонта.

Переодевшись в удобную дорожную одежду, она всё же пошла в гости. Артём стоял у входа в купе, держась за поручень, и, когда она приблизилась, его глаза словно вспыхнули изнутри, заиграли яркими зелёными искорками. Она смутилась от этого немого восторга, смешно замерши на месте. Он, видимо, заметил её замешательство, молча сделал приглашающий жест, пропуская её вперёд.

Артём и Ростислав ехали вдвоём, и троица просидела несколько часов, резалась во всевозможные вариации «дурака», испуганно притихая, как только в коридоре раздавались тяжёлые, грузные шаги проводницы. К их счастью, та шагала настолько громко, что застать их врасплох было невозможно.

Наконец, доиграв, Людмила засобиралась «домой», в своё купе. Всё время, пока они играли, шутили и смеялись (основная часть болтовни, впрочем, досталась ей и Славе), она постоянно чувствовала на себе взгляд Артёма. Он тут же опускал глаза и с преувеличенным жаром принимался уличать Славу в очередном жульничестве. Пару раз, перехватив его взгляд, она ясно прочла в нём растерянность, изумление и… боль. Да, ему было больно. И вдруг ей до физической тоски захотелось взять эту голову в свои ладони, прижать к себе, почувствовать кожу и щетину на его щеках, перебрать пальцами тёмные пряди волос, поцеловать эти странные, золотисто-зелёные глаза и разделить с ним всё — даже эту непонятную, неведомую ей боль.

Эти странные, немыслимые, совершенно нелогичные ощущения нахлынули с такой силой, оказались такими реальными, почти физическими, что она вздрогнула, задохнулась, прикрыла глаза и порывисто вскочила.

— Ну, ладно, спасибо за компанию, мне пора! — выпалила она и рванулась к выходу, едва не свалив с места сидевшего рядом Славу.

Она выскочила в коридор. Артём тоже вскочил, дёрнулся было следом, но… замер на месте и медленно опустился обратно, словно сжавшись от невидимого удара, придавленный и опустошённый.

Она лежала на своей полке, слушала монотонный перестук колёс и видела перед собой те самые глаза, которые без слов рассказывали какую-то долгую и невесёлую историю. В голове стояла пустота, а в груди было тесно и жарко. Под утро, задремав, она ударилась лбом о столик, откинулась на подушку.

— Нет, это невозможно, — пробормотала она.

Натянув тренировочные штаны, она осторожно, чтобы не разбудить соседку, открыла дверь купе и выглянула в коридор.

Он стоял у окна, прислонившись к стенке, и выпрямился, словно только и ждал её появления. Она не собиралась идти к нему. Но с того самого момента, как она впервые его увидела, её тело, казалось, решило действовать само по себе. Её просто понесло туда, где он стоял. Правда, идти далеко не пришлось — он уже был рядом. Он протянул руку и тем же особенным, нежным движением снизу взял её ладонь, поднёс к губам и снова поцеловал.

— Людмила. Я люблю вас, — прозвучал его глуховатый, низкий голос. — Людмила, у меня ничего нет. Я простой инженер. У меня в Москве жена, пока ещё официальная, и дочка. Есть квартира, которую я, безусловно, в случае чего оставлю им. Я могу предложить вам только самого себя. Без остатка. Я… и так уже ваш. С той самой секунды, как увидел. И неважно, нужно это вам или нет. Как вы можете…

Она задохнулась — от неожиданности, от возмущения, но, что самое поразительное, от огромной, бессмысленной, почти преступной радости. Взяв себя в руки, она прошептала:

— Как вы можете? Вы — женатый человек, отец. Что же это такое? Нет, это невозможно. Я очень прошу вас, больше никогда не подходите ко мне. Слышите?

— Людмила, милая, я прошу вас… пять минут. Пожалуйста. Только пять. И потом вы меня больше не увидите, — его голос звучал сдавленно.

Артём был коренным москвичом, представителем того самого золотого поколения молодых инженеров, которые, казалось, держали в руках ключи от будущего. Инна появилась в его жизни неожиданно, случайно и осталась в ней надолго. Артём быстро понял ошибку, но не сомневался в своём долге ни секунды. Его дочь. Жизнь с Инной, женщиной по сути чужой, так и не ставшей родной за все годы, держалась на нескольких тонких ниточках, которые оба боялись порвать. А потом судьба, не спросив их мнения, скрутила их накрепко: у Нади обнаружили порок сердца. Любой намёк на разлад между родителями вызывал у девочки истерику, грозившую серьёзными осложнениями.

Инна и Артём так долго играли в идеальную семью, что порой и сами забывали, где игра, а где правда. Так он и жил — с остывшим сердцем, выгоревший, засыпанный пеплом былых надежд. Когда он увидел Людмилу в вагонном коридоре, ему захотелось протереть глаза. Первая мысль была нелепой: неужто руководство дороги решило скрасить пассажирам путь, расставив по вагонам живые картины? От наваждения его спас Ростислав, который подскочил к этой прекрасной статуе и радостно её обнял, а статуя ожила, задвигалась, засмеялась.

Впервые за много лет ему захотелось прикоснуться к женской руке, прижаться к ней губами. И слушать собственное сердце — тоже живое, сильное, вырывающееся из груди. Он не мог оторвать от неё глаз. Ничего не мог с собой поделать. А потом она ушла. Наступила ночь. Он стоял в коридоре, прижав горячий лоб к холодному стеклу, и слушал, как внутри, в такт колёсам, стучит его большое, забывшее себя сердце. А под утро она вышла. И его потянуло к ней навстречу.

— Подарите мне что-нибудь. Что угодно. Мелочь, пустяк. Заколку, пуговицу… Неважно что. Чтобы я просто знал, что это не сон, не мираж. Что вы были на самом деле. И что я ещё могу чувствовать. Любить. Жить.

Людмила, не думая, сорвала с шеи старый серебряный кулон — подарок бабушки — и сунула его в его руку.

— Слушай, ненормальный какой-то, этот Горин, — пробурчал Слава, встретив Людмилу в коридоре, когда она наконец решилась выйти из купе. — Растолкал меня под утро, бухтит, что надо срочно сойти, поедет другим поездом, куда-то заскочить… Короче, я ничего не понял.

Людмила приехала в Москву, где её встречал Марк. Она вышла за него замуж. Замужество, в котором было всё, кроме любви. И больше она Артёма никогда не видела.

— И вы так и не решились его найти? — тихо спросила Елена, когда Людмила Васильевна давно уже замолчала.

В комнате несколько минут было слышно лишь тиканье старинных часов на стене.

— Никогда, — улыбнулась свекровь, смахивая с ресниц непрошеную слезинку. — Конечно, тогда я могла. Струсила. Не решилась. Предала его. И себя.

Она помолчала, а потом добавила уже едва слышно:

— Двое мужчин было в моей жизни. Один предложил мне только себя, а второй — всё остальное. Я выбрала второго и проиграла. И вот жизнь будто даёт мне второй шанс. Теперь ты понимаешь?

— Понимаю! — твёрдо сказала Лена. — И мы это выясним. Они одни могли принести эту вещь в дом.

Оставалось узнать, где именно они её взяли.

— Ну, выменял у Таньки в художке, — нехотя сознался старший, Дима, когда мама устроила им допрос. — Мам, там всё честно! Я ей за эту штучку целого рыцаря на коне отдал, оловянного.

На следующий день Лена вела осторожные переговоры с юной, но серьёзной художницей Людочкой.

— Дед подарил. Дед Тёма, — кивнула девочка. — А вы мне её вернёте? Дед спросил, где кулончик, а я наврала, что потеряла. Он особенный.

— Особенный? — переспросила Лена.

— Ага. Видите, буква «Л». Это значит, его могут носить только девочки, у которых имя на «Л». Например, Людмила.

Лена, поймав себя на том, что замерла, задала, стараясь звучать как можно небрежнее, последний вопрос:

— Слушай, а твой дед Артём, он что, с вами живёт? С бабушкой?

— Нет, он один живёт. У него нет бабушки. Ну, то есть у меня нет бабушки, потому что у него её нет, — немного запуталась девочка. — У других моих дедушек есть бабушки, а у него — нет.

Лена, пообещав вернуть кулон в ближайшее время, отпустила юное дарование и почти бегом помчалась домой.

Выдержат ли эти два сердца, разбитые когда-то вдребезги и кое-как склеенные, новую встречу? «Выдержат, — упрямо мотнула головой про себя Елена. — Людмила Васильевна не такое выдерживала. А что до него… Ну, так на то он и мужчина».

— Здравствуйте, Людмила, — произнёс он, подходя к ней, и тем же самым, памятным на ощупь движением снизу взял её руку в свою.

— Здравствуйте, Артём, — ответила она, не пытаясь скрыть слёз, тихо стекавших по щекам. — А ведь верно, мы так и не успели перейти на «ты».

— Ну, так может, сделаем это наконец? — его глаза смеялись, те самые, золотисто-зелёные. — Я — по-прежнему ваш. Без остатка. Как и говорил. Возможно, и у вас для меня теперь что-то найдётся?

— Всё, что у меня есть, — прошептала Людмила, прижимаясь к его груди, где стучало знакомое, живое сердце. — Тоже без остатка.