Потеряв жену и сына, он сбежал в заброшенную деревню. А в доме напротив заметил свечу и услышал крик

Демид стоял на краю свежей могилы. Весенняя земля чавкала под ботинками, набухала влагой, и от этого звука становилось не по себе. Ещё пять дней назад здесь лежал грязный снег, твёрдая корка льда, которую могильщики с трудом пробивали лопатами. А теперь солнце припекало, плавило остатки снега, с берёз свисали набухшие серёжки, и в воздухе стоял запах сырости и прелой прошлогодней листвы. Пахло жизнью. Но Демид, остановившись у свежего холмика, под которым лежали они оба — жена и трёхлетний сын, — не понимал, как этот запах вообще может быть здесь. Как мир смеет жить, когда их больше нет.

Он молча постоял пару минут, не чувствуя вообще ничего. Лёгкий ветерок трепал чёрные ленты венков. Пламя свечи в лампадке давно погасло, а на тёмном деревянном кресте виднелись следы птичьего помёта. В любой другой момент это показалось бы мужчине циничным, но не сейчас. Сейчас ему вообще ничего не казалось. Не было ни мыслей, ни эмоций, ничего. Только гложущая душу изнутри всеобъемлющая боль.

После похорон он не мог заставить себя прийти сюда. Все эти пять дней он просыпался с мыслью, что нужно навестить их, и каждый раз откладывал, потому что не знал, что скажет. Сегодня он всё-таки решился. Пришёл, чтобы побыть рядом, чтобы хоть как-то проститься, но не находил слов.

Он уже собирался уходить, понимая, что молчаливое созерцание могильного креста никак не приблизит его к тем, кто ушёл. Но вдруг краем глаза Демид заметил какое-то движение. У самого края свежей могилы, там, где земля была особенно влажной и рыхлой, ползла гусеница. Маленькое существо изгибало всё своё буро-зелёное тело дугой, цеплялось за неровности почвы и снова вытягивалось вперёд — медленно, монотонно, упрямо. Каждый миллиметр, казалось, давался ей с невероятным трудом, но гусеница не останавливалась.

Демид застыл, не смея оторвать от этого почти священного действа свой взгляд. Вот гусеница наткнулась на выцветшую прошлогоднюю травинку. На миг замерла, будто раздумывая, поднялась всем телом, слегка повернулась, обогнула препятствие и поползла дальше.

«Куда ты? — мысленно спросил её мужчина. — Чего добиваешься? Куда так упорно ползёшь?» Но гусеница не отвечала. Она просто ползла, потому что не умела иначе. Ей было совершенно неважно, что происходит вокруг, какие мысли одолевают смотрящего на неё в упор человека, кто лежит в паре метров под землёй. Единственное, что её волновало, — это движение вперёд, потому что сама жизнь и есть это движение, даже когда нет ни цели, ни смысла, ни надежды.

Демид ещё какое-то время постоял, глядя на гусеницу, пока та наконец не добралась до корней дерева и не скрылась в тёмных складках земли. Он ещё раз бросил взгляд на могилу и пошёл, не оборачиваясь, прочь. Эта маленькая гусеница, упрямо ползущая вперёд, стала для него неким знаком. Он не знал, что она означала, но что-то в ней отозвалось, что-то, что ещё жило в нём самом, вопреки всему.

[Реклама]

Опустевшая квартира встретила его тишиной. Даже на кладбище были звуки: шорох веток, крики ворон, чьи-то голоса с главной аллеи, а здесь ничего. Даже кран, который Демид уже два месяца обещал починить, но всё откладывал, вдруг перестал течь, и не было стука капель о раковину. Не тикали часы в гостиной, видимо, села батарейка, но почему-то именно сейчас.

Мужчина прошёл в кухню и упал на диван, словно поваленное дерево. Не хотелось ни есть, ни пить, ни что-либо делать, ни даже думать. Сколько он так пролежал — час, два? Когда Демид немного пришёл в себя, было уже темно. За стенкой слышалась ругань соседей. Где-то тявкала маленькая собачка, туда-сюда ездил лифт. Люди возвращались с работы. Он сел и тупо уставился на тёмную стену, на которую падали косые лучи света, пробивавшегося сквозь шторы.

Где-то в глубине квартиры что-то скрипнуло. Демид вздрогнул, повернул голову ко входу, представляя, что вот-вот в кухню забежит его маленький сынишка Савелий, подставит отцу своё перемазанное фломастерами личико, а потом войдёт Аглая, заругается, что он лежит в куртке, наследил тут своими ботинками. Но никто не приходил.

Всего миг — дерзкий, глупый и страшный, — но миг перечеркнул всю его жизнь. Аглая с Савелием просто гуляли, когда какая-то почувствовавшая себя хозяином жизни на полной скорости влетела в них на своём внедорожнике. В морге Демиду даже не хотели показывать обезображенные тела, видя его немой вопль, адресованный вселенной. За что? Почему они? Почему не я? Где я был в тот момент? Просто торчал в офисе, попивал кофеёк, мило общаясь с новенькой администраторшей.

Он ненавидел всех: себя, бездушный голос в трубке, велевший приехать в морг, бесшумно скользящих по коридору санитарок, молоденькую администраторшу, маму жены, рыдающую в комнате. Всё, что было когда-то, умерло, испарилось, оставив его одного.

Демид не помнил похороны, скорбные лица родных и друзей, сочувствующие взгляды коллег. Он падал и падал в бездонную яму отчаяния, даже не пытаясь цепляться за то, что осталось. Мужчина встал с дивана и медленно побрёл в детскую, где на полу всё ещё были разбросаны игрушки Савелия. Он не стал ничего трогать, бессильно сопротивляясь фактам. Всё казалось, что вот-вот они вернутся. Савелий снова схватит свой любимый жёлтый грузовик, Аглая присядет рядом, засмеётся. Демид сел на пол, повертел в руках какую-то деталь конструктора и глухо разрыдался.

— Ты хоть поешь что-нибудь, Демид? Я суп сварила с фрикадельками, как ты любишь.

Голос Раисы Петровны звучал надломленно. Казалось, что она и сама не верит в то, что говорит. Демид стоял перед открытым окном, подставив лицо весеннему ветру, но не видел ничего перед собой. Солнце заливало своим ярким светом всё вокруг, но мужчине казалось, что перед ним сомкнула свои челюсти кромешная тьма. Мир отказывался собираться воедино, да Демид и не хотел его собирать заново.

— Не хочу, — ответил он, не поворачивая головы. — Вы ешьте, тётя Рая.

Женщина подошла ближе и села на край дивана, бережно обхватила ладонь зятя своими сухими тонкими пальцами. Он не отнял руки, но и не сжал в ответ.

[Реклама]

— Я понимаю тебя, как никто в этом мире. Мы оба потеряли их, не ты один. Это же моя дочка, единственная, и Савелий, мальчик мой. Боже, как же всё несправедливо. Они даже пожить не успели.

Голос Раисы Петровны дрогнул. Демид услышал, как она всхлипнула, но подавила рыдание.

— И что? — спросил он ровно, без всякого выражения. — Что вы мне хотите сказать? Что надо жить дальше? Что жизнь не останавливается? Но ради чего жить? Их больше нет. Они были моим смыслом. Для чего тогда всё это?

— Ради памяти, мой мальчик, — твёрдо ответила женщина. — Ради того, чтобы Аглая и Савелий не зря жили на этом свете.

— Не зря, — усмехнулся мужчина. — А для чего тогда? Почему какой-то скот так просто взял и оборвал их жизни? Он даже не извинился, пьяный хотел сбежать с места аварии, да ноги не держали. А мне теперь как быть? Как быть вам? Ну, отсидит он свой срок, а Аглаи и моего сына больше не будет. Не будет, тётя Рая. Да, мне останется только память, но на что она? Какой смысл в воспоминаниях, когда я остался здесь, но совершенно не знаю, зачем.

— Ты есть, потому что Бог… — начала было Раиса Петровна, но Демид не дал ей договорить.

— Бог, — рассмеялся он, давясь от слёз. — Бог, что он мог? Он допустил это. Он усадил за руль эту… Он не дал никакой знак моей жене, когда она не видела, как на неё летит тонна неуправляемого металла. Или вы мне предлагаете сходить и свечку поставить? Не нужны мы вашему богу.

Мужчина резко дёрнулся, прошёлся по комнате, сжав кулаки.

— Вы даже не зашли на опознание, — шумно выдохнул он. — И правильно, вас врачи пожалели. Вы бы не смогли такого зрелища перенести. Для вас сын Аглаи и Савелий остались такими, какими были всегда. А я теперь вижу только их обезображенные тела. Я даже спать не могу, потому что в моих снах они. Они. Если бы не вещи и документы, я бы их и опознать не смог.

— Демид, ты прав. Я бы не смогла. А ты смог, ты сильный, всегда таким был. Потому моя Аглая тебя и любила — за стойкость, за волю, за характер, да просто за то, какой ты есть. Но они ушли, а мы с ними простились, и теперь надо, что надо…

Демид резко развернулся, хватая Раису Петровну за плечи.

— Что надо? Похоронил, поминки провёл, памятник заказал. А дальше-то что? Жить, работать, смеяться, будто бы и не было ничего? Время лечит. Ничего подобного. Время колечит. Вот так правильней. Я не смогу двигаться дальше. Не смогу, потому что не хочу больше ничего. Как вы не понимаете? Или, может, подскажете мне, как себя заставить дышать?

— Я не знаю, — заплакала Раиса, уже не скрывая своего горя. — Честно, не знаю, милый, не знаю. Но я вижу, как ты мучаешься, как губишь себя, и не могу больше на это смотреть.

— Так не смотрите. Уходите. Оставьте меня одного.

— Демид, ты молодой, тебе и тридцати пяти нет. У тебя ещё может быть семья, дети.

— Что? — замер Демид, бледнея. — Семья. Не надо. Не говорите этого. Да как вы вообще можете? Я не хочу. Аглая была всей моей жизнью, и вы предлагаете просто заменить её на другую женщину. А мой сын… Нет, никогда. Я любил их, только их. И если бы я мог, то лёг бы рядом с ними в ту же холодную землю в тот же день. Но я побоялся, потому что я просто жалкий трус.

— Никакой ты не трус, сынок, — прикрыла веки Раиса Петровна. — Что бы это решило? Только я бы окончательно сошла с ума. Один ты у меня и остался. Я не хочу хоронить ещё одного родного человека.

— И я вас не оставлю, тётя Рая, — закрыл лицо ладонями Демид. — Это было бы бесчеловечно. Вы же мне как мать, даже заменили мне её, когда моя мама умерла.

— Значит, будешь жить, — твёрдо сказала Раиса Петровна, вытирая слёзы. — Ради меня, ради памяти Аглаи и Савелия. Они бы точно не хотели, чтобы ты сломался. Докажи всем, что даже смерть близких не может тебя сломать. Докажи, что выбор моей дочери был правильным. Сейчас не можешь ничего. Дай себе право и время погоревать, а потом… Я всегда буду рядом, милый мой, и каждый день буду приезжать, даже если ты этого не хочешь, иначе ты просто с голоду помрёшь. Хочешь, прогоняй, но я так просто не сдамся.

Она говорила это не от чёрствости. Раиса Петровна сама едва держалась, но понимала, что если она сейчас сломается, то Демид точно не выберется. Ей нужно было заставить его жить, и она готова была говорить что угодно, лишь бы он не сдался.

— Не прогоню, тётя Рая, — глухо сказал Демид, опускаясь в кресло. — Куда я вас прогоню? Вы единственное, что у меня осталось.

Он замолчал, уставившись в пол, слушая стук секундной стрелки. Раиса Петровна заменила батарейку в настенных часах. Теперь они снова шли.

— Я пойду суп разогрею, мой мальчик, — погладила его по голове Раиса Петровна. — Жду тебя на кухне.

— Хорошо, — сдался Демид, — но не обещаю, что много съем.

— И не надо много, — обернулась с порога Раиса Петровна. — Хотя бы ложечку ради себя.

Мужчина слабо кивнул, а когда она вышла, снова закрыл лицо руками и дал волю эмоциям.

— Что значит уезжаешь? — выпалил Родион, когда Демид рассказал ему о своих планах уехать из города.

— И насколько, пока не знаю, — покачал головой мужчина. — На время, может, навсегда.

— Какое навсегда? Ты что, сдурел? — опешил друг. — И куда?

— В деревню. У меня есть старый дом, от отца ещё остался. А ему от деда. Я там в детстве часто гостил.

— В деревню, — раскрыл рот от удивления Родион. — И что ты там делать собрался?

[Реклама]

— Мне нужно прийти в себя, как ты не поймёшь. Все эти психологи, лекарства и дурацкие советы всех, кого ни попадя, не помогают. Уже два месяца прошло, а я так и не могу смириться с тем, что моих жены и сына нет. Я не знаю, что делать. На работе из меня всё равно работник никакой. Дома находиться не могу. Стены давят. Тут всё пропитано воспоминаниями. Ты бы просто взял отпуск и махнул куда-нибудь в тёплые края.

— Мне нужно одиночество, а не курорты, где все веселятся, — отрезал Демид. — Хочу просто побыть один в тишине, вдали от всего этого, чтобы никто в душу не лез, не мешал, не знал, кто я и что у меня случилось. Ты прости, на свой счёт не принимай, Родион. Я твою заботу ценю, но я просто хочу побыть один.

— Что ж, твоё право, — кивнул товарищ. — Только я не совсем понимаю, что ты там в деревне делать будешь. Коров пасти, что ли?

— Каких ещё коров? — усмехнулся Демид. — Родя, там три дома, и те пустые. Нет, я преувеличиваю, конечно. Деревня почти заброшенная. Когда-то там жизнь кипела. После развала Союза народ стал потихоньку уезжать. Всё вымерло. Остались только старики, да и тех три Ивана. Но мне так даже лучше. Поживу там до конца лета, мысли в голове соберу воедино. Раиса Петровна говорит, что мне на пользу пойдёт свежий воздух, тишина.

— Её слушать надо, — иронично поднял бровь Родион.

— Родя, не надо. Раиса Петровна — золотой человек. Это у тебя мама жены — ведьма натуральная, как, собственно, и твоя Лада.

— Вот уж точно, — вздохнул товарищ. — И как меня с этой семейкой угораздило вообще связаться, а теперь всё. Поздняк метаться. Вцепились меня мёртвой хваткой, но я их всё равно люблю.

— Вот и я Раису Петровну люблю и уважаю безмерно. Если бы не она, я не знаю, что бы со мной сейчас было вообще. А ведь она куда более стойко потерю переживает. Собственно, она же мне и посоветовала уехать подальше от людей, а я решил её послушаться. Всё равно дом пустой стоит. Съезжу хоть посмотрю, что там и как. На работе уже договорился. Они мне дали бессрочный отпуск. Всё понимают. Правда, Сергеевич попросил взять в работу один проект. Сложный, муторный. Вот я им и займусь там, в глуши. Сотовая вышка там есть неподалёку, рядом большое село, так что совсем без связи не останусь. Ты звони, пиши, если что.

— Ладно, друг, езжай, — похлопал Демида по плечу Родион. — Я с тобой всегда. Можешь на меня положиться, если что вдруг понадобится. Но ты не пропадай.

— Постараюсь.

Крошечная деревушка под названием Холодный ключ разбросала свои покосившиеся домики по склону густо поросшего зеленью холма, у подножия которого текла речушка, больше смахивающая на ручей. Чуть правее, в нескольких километрах, виднелись купола церкви и более солидное поселение — село Хворево. Дотуда от Холодного ключа вела старая грунтовка, проторённая ещё в незапамятные времена. Когда-то давно, ещё будучи подростком, Демид бегал по ней со своим деревенским товарищем Витей на дискотеку в Хворево. Девчонки там жили красивые, но и в морду местные дать могли без всяких промедлений. Впрочем, это ничуть не останавливало мальчишек. О дед всё ворчал, когда Демид возвращался под утро, переполошив сторожевого пса.

— И шлялся опять, самогонку с девками глушил. Я за версту чую. Вот отец приедет, выпарит тебя по первое число.

Сейчас в Холодном ключе жило куда меньше народу, чем в те времена. Последний раз Демид приезжал сюда, когда дед умер. Уже тогда из ста дворов обитаемыми были только двадцать два, а теперь, судя по всему, и десятка не набралось бы.

«Да, прямо то, что нужно», — усмехнулся Демид, стоя возле своей машины, припаркованной на отвороте с трассы. «Что ж, дед, вот я и вернулся. Прости, всё обещал тебе, что приеду как-нибудь навестить, но ты так и не дождался».

Дорога до деревни оказалась размытой, и машина едва не застряла пару раз, садясь на пузо. Демид оставил её на отвороте с трассы и дальше пошёл пешком, не рискуя угодить в грязь окончательно. Подпрыгивая на каждой кочке, мужчина пробирался по густо заросшей травой грунтовке к Холодному ключу. Было ясно, что местные не особо жалуют этот путь, да и выбирались ли они вообще хоть куда-то. Разве что газель с продуктами для местного магазинчика и приезжала раз-другой в месяц.

«Наверное, в Хворево по обходной ездят и ходят, — подумал Демид. — Там даже ближе, чем с трассы. Да, умирает деревня. А ведь тут вокруг полно таких призраков с пустыми домами, глядящими своими тёмными глазницами на безжалостный мир. Помню, дед мне строго-настрого запрещал бегать в Зуевку, что с той стороны холма, а меня прямо магнитом туда тянуло. Сбежим с Витей. Возьмём с собой бабкиных пирогов, лука зелёного и термос чая. Доберёмся до разрушенной церкви, устроим в руинах привал. А потом бродить по заброшкам, сокровища искать. До сих пор в дрожь бросает от тех домов. Заходишь, а там разруха, грязь, всё сломанное, старое, но повсюду мебель брошенная, игрушки, одежда на гвоздиках висит, будто хозяева куда-то просто вышли, а в их отсутствие неведомый катаклизм накрыл их жилище, как в Помпеях в своё время, всё выкосил. Просто пеплом укутал, выжег нутро. А теперь археологи откапывают всё, что скрыто от глаз. Там всё точно так же застыло, только под слоем пепла и смерти. А здесь катаклизм иного рода. Стихийное бедствие рукотворного характера, глобализация, будь она неладна. Все хотят лучшей жизни, чтобы получать побольше, а делать поменьше. Никому не нужна простая жизнь, простой, но тяжёлый труд. Да и что тут делать? Когда колхозы были, всё было иначе. И школы строили, и больницы. Людям здесь было ради чего трудиться и жить. А теперь школа рухнула. Фельдшерский пункт только в Хвореве и остался. Один на десять деревень вокруг. Разруха, одним словом. Пройдёт ещё лет десять, так и от Хворева мало что останется. Ну ничего. Зато таким отчаявшимся и потерявшим смысл, как я, самое место в погибающих деревнях. Я тоже погибаю медленно, незаметно для окружающих».

Дедушкин дом стоял на том же самом месте, что и много лет назад. А куда ему было деваться? Демид вздохнул, глядя на покосившийся забор, толкнул скрипучую калитку и медленно пошёл к крыльцу. На удивление, старый ржавый замок тут же поддался, пропуская гостя в недра дома. Видимо, его давно уже никто не запирал на ключ, а может, и сам ключ сохранился только для вида — Демид нашёл его в кармане отцовской куртки, которую забрал из дома перед отъездом. Демид тут же нашёл электрощиток и щёлкнул тумблером. Где-то под потолком загудело, потом вспыхнула лампочка в сенях.

— Уже хорошо, — довольно хмыкнул мужчина. — Есть электричество, жить можно.

[Реклама]

Дом пребывал в полнейшем запустении. Повсюду лежал полуметровый слой пыли, мышиный помёт и мухи. На полу валялись какие-то коробки и бутылки. Видимо, после смерти деда отец пытался распродать часть вещей, да только никому они оказались не нужны. Сиротливый умывальник возле входа густо зарос паутиной. В углу стоял старенький холодильник с распахнутой настежь дверцей. Демид подошёл к нему, принюхался, наспех смахнул пыль, а потом захлопнул и воткнул вилку в розетку. Холодильник протяжно заурчал и задребезжал, сообщая, что готов к работе. Через полчаса Демид уже забил его колбасой, сыром, яйцами и прочей снедью, что привёз с собой из города. Он специально закупился в городе перед отъездом, зная, что в деревне никакого магазина нет, а ехать в Хворево за продуктами не хотелось в первый же день. Электроплитка тоже оказалась вполне рабочей, что не могло не радовать, ведь Демид совершенно не имел представления, как топить печь.

До конца дня мужчина прибирался, стирая пыль, проветривая избу, подметая полы и выбивая половики с покрывалами. Пришлось выбросить кучу старого хлама: поеденные молью валенки, стопки газет, банки с древними разносолами. В итоге дом стал хотя бы издали напоминать человеческое жилище. Демиду даже удалось поймать радиосигнал и настроить пару каналов на стареньком пузатом телевизоре.

Спал он этой ночью впервые за последние месяцы очень крепко, и не было ни снов, ни тяжких мыслей. Только ночной стрекот сверчков за окном, грустное пение какой-то птицы и скрипы старого дома.

Демид жил в Холодном ключе уже третью неделю. За это время он более-менее освоился на новом месте, вычистил участок, срубил старые высохшие деревья в саду, починил крыльцо. Перекапывать огород не было смысла, но мужчина туда и не заходил. Лето выдалось дождливым, поэтому большую часть времени Демид или сидел дома, или ходил прогуляться в ближайший лесок. С малочисленными соседями он особо не общался, лишь скупо кивал, завидев их издали. Ближайший жилой двор находился домах в пяти от его собственного. Иногда мужчина слышал лай собаки, блеяние козы или шумное кудахтанье кур. Иногда к его калитке подходили гуси, хлопали крыльями, гоготали. А потом отправлялись восвояси. Иногда мимо проезжал какой-то дедок на тракторе, махал рукой. Вроде бы его звали Фёдор Кузьмич, но Демид точно не помнил. О чём ему разговаривать с этими забытыми богом стариками, о своём горе?

Мужчине было плевать, что о нём думают все эти люди, о чём шепчутся, когда он в очередной раз не подошёл поговорить, почему не знакомится. Здесь вообще было всем и на всё наплевать. Деревенские жили в своём ритме, не желая вмешиваться в чужую жизнь. Может, и знали, что внук покойного Тихона Матвеевича поселился в старом доме, а может, и не думали о том, кто он. И хоть Демид и ловил на себе любопытные взгляды, никто не решался подойти к нему ближе.

Раз в неделю Демид уезжал в Хворево, закупался продуктами в местном магазинчике, а потом возвращался обратно, запирался и погружался в свои мрачные думы. Дожди за окном размывали без того плохие дороги, будто желая окончательно отрезать одинокого человека от всего остального мира. Но всё же именно здесь Демид впервые со дня смерти жены и сына почувствовал себя живым. Он хорошо спал, просыпался каждое утро с первыми криками соседского петуха, набирал воды из колодца, умывал лицо, а потом находил себе какое-нибудь монотонное занятие, чтобы отвлечься от мыслей.

У деда Тихона в своё время была мастерская. Он был очень хорошим резчиком по дереву. Почти все дома в Холодном ключе украшала его резьба. Да и из Хворева часто приезжали люди, чтобы заказать новые наличники на окна, ставни, балясины для крыльца или балкона, декоративные разделочные доски и многое другое. Когда Демид был маленьким, Тихон учил его своему ремеслу. Конечно, получалось так себе. До дедовского мастерства было как до луны пешком. Но мальчику очень нравилось работать со стамеской и резаком, вдыхать тёплый аромат древесины и столярного клея.

За двадцать с лишним лет, конечно, всё позабылось, но когда Демид отпер двери старой мастерской, чихнул от поднятого в воздух облака пыли, увидел старый верстак, то почувствовал непреодолимую тягу что-нибудь сделать самому. Он снял с полки потемневшую от времени заготовку оконной створки. На ней было грубо обозначено очертание парящей птицы. Руки сами потянулись к инструментам. Демид не боялся испортить изделие. Всё равно оно уже никому не нужно. Он хотел почувствовать под пальцами дерево, услышать, как резец снимает стружку, и хоть на время забыть о том, что произошло. Это ремесло связывало его с дедом, с детством, с той жизнью, которая была до всего этого кошмара.

Неуверенными движениями он принялся снимать древесину слой за слоем. Провозился мужчина до самого вечера. Птица вышла кривой, грубой, но всё же вполне себе походила на то, что было задумано изначально. Следующий день Демид потратил на вторую половину ставней, а когда всё было готово, он, чрезвычайно довольный собой, закрепил плоды своего труда на кухонном окне. Две птицы, смотрящие друг на друга, хоть выглядели довольно нелепо, резко выделялись на фоне старых почерневших брёвен дома, но всё же были глотком свежего воздуха в мире его добровольного уединения.

Он стал каждый день ходить в мастерскую, и вот уже все ставни дедовой избы были заменены на новые. Демид потерял счёт дням. Теперь был только он и мастерская, где снова пахло деревом и клеем. Он почти не думал о своём горе, сосредоточенно вырезая завитки и контуры на плоских заготовках. Зачем он это делал, он и сам не знал. Просто хотелось, просто просила душа.

[Реклама]

Той ночью, ужасно душной, тяжёлой, как обычно случается при надвижении грозы, мужчина никак не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, то и дело взбивал и переворачивал подушку, прислушиваясь к отдалённым раскатам грома. В открытое окно влетали беспокойные крики ночных птиц, а парочка мух назойливо кружилась над головой. Демид встал с постели, накинул куртку и вышел на улицу. Он уселся на крыльце, глядя на ослепительные электрические вспышки над дальним полем. Там уже бушевала гроза, пригибая мощными потоками воды и ветра деревья, затапливая луга. Холодный ключ был погружён во тьму. Не горело ни одного окошка. Да и разве бодрствовал бы кто-нибудь в третьем часу ночи?

И тут краем глаза Демид уловил в одном из окон слабое мерцание. Ничего такого, конечно. Может, просто какая-то старушка направилась в уборную, подсвечивая себе путь свечой. Только вот в той стороне жилых домов не было уже давно. Может, просто показалось. Мужчина напрягся и пристально посмотрел в сторону источника света. И точно, слабое мерцание было отчётливо видно в доме через дорогу, немного левее избы.

Когда-то давно там жила добрая и улыбчивая баба Дуся. Ребёнком он часто бегал к ней за молоком и сметаной, дед посылал. Старушка никогда не отпускала своего юного гостя с пустыми руками, набивала карманы вкуснейшими пирожками, вручала банку спелой клубники, а заодно рассказывала какую-нибудь удивительную и наивную историю из своей жизни. Её старый пёс Буян, лениво виляя хвостом, всегда приветствовал мальчишку, вставая на задние лапы, а передние бережно укладывал на его плечи. Уже много лет ни Буяна, ни бабы Дуси не было в живых, а их дом, когда-то светлый и уютный, пахнувший пирогами и вареньем, теперь стоял пустой и забытый. Но пустой ли?

Демид подошёл к калитке и вперил взгляд в слабо светящееся окошко. Там совершенно точно кто-то был, и горела свеча.

«Как странно, — подумал он, почёсывая подбородок. — Кто же там хозяйничает? Ни разу за всё время, проведённое здесь, я не видел, чтобы кто-то подходил к дому. Да и сегодня я весь день провёл во дворе. Мимо меня вряд ли бы кто-то прошёл незамеченным. Только тракторист, как всегда, с утра проезжал, а Кузьмич вернулся обратно. Да гуси соседки бегали. Странно. Надо будет днём сходить посмотреть, а то, может, кто-то такой же, как и я, решил искать убежище в забытой богом деревне. Может, помощь какая нужна? А то ведь даже машины перед воротами нет. Я-то ладно, в любой момент могу куда надо съездить. Можно и сейчас, но ночь на дворе, ещё напугаю человека. Нет, завтра».

Он вернулся в дом. Сквозь приоткрытую занавеску мужчина ещё долго наблюдал за горящей в доме напротив свечой, а потом разразилась гроза. Шум ливня и раскаты грома быстро усыпили Демида. Он всегда любил спать в грозу.

Рано утром, глядя на лужи во дворе, мужчина решительно направился к соседскому дому.

— Эй, есть кто? — постучал он в дверь.

Ответом была тишина. Демид прислушался, стараясь уловить хоть какие-то звуки изнутри, но дом, казалось, так и оставался необитаемым. Он подёргал ручку — заперто. Собственно необходимости дёргать-то и не было. На дверях висел огромный амбарный замок, весь ржавый. Совершенно точно, даже если кто и был внутри, попал он туда не через главный вход.

«Или я схожу с ума, — подумал мужчина, — или у меня просто ночью на почве бессонницы были галлюцинации, или тут ночью побывали воры. Хотя что красть из этой халупы? Вон у деда дом куда приличнее. Да и мебель внутри добротная. Ещё и дверь на щеколде всегда лишь была. А за столько лет не тронули. Вряд ли воры позарятся на старое барахло. Сильно сомневаюсь, что кто-то в своём уме будет шастать по полузаброшенной деревне ради наживы. Может, просто кто из местных заходил. Но зачем? Да и в такой час. Нет, мне, скорее всего, просто показалось. Не было там никакой свечи. Это моё воспалённое воображение», — нарисовал мужчина.

[Реклама]

Ещё раз подёргал замок, будто проверяя его реальность, а потом развернулся и собрался идти обратно. Но вдруг страшный треск внутри остановил его. Треск и раздавшийся за ним крик, полный боли и страха.

— Эй! — заорал Демид, дёргая ручку. — Кто там? У вас всё в порядке?

— Помогите! — раздался приглушённый женский голос.

— Сейчас!

До окон было высоко, да и все они были заколочены на каждом по паре досок крест-накрест. Демид заметил поросшую плющом калитку, примыкающую к одной из стен. Она была не заперта. Мужчина решительно толкнул полуистлевшие доски и очутился в заросшем огороде. Среди высокой травы и заполонившего всё молочая едва угадывалась узкая тропка. Он тут же пошёл по ней, обогнул дом и заметил заднюю дверь. Та была открыта. Демид тут же нырнул в чёрный прямоугольник и очутился в чём-то вроде коровника. Двери в стойло были открыты, повсюду лежала перегнившая солома. К сеновалу приставлена потрескавшаяся лестница. Он не стал медлить.

— Эй, женщина, вы где?

— Помогите! — тут же отозвалась незнакомка.

Звук шёл из жилой части дома. Демид направился туда, чувствуя, как доски под его ногами угрожающе скрипят и потрескивают. Пару раз ботинок провалился в какие-то дыры. Пол в сенях был частично провален, открывая брёвна фундамента.

— Помогите, я здесь, — кричала женщина.

— Да где же?

— Внизу. Я провалилась прямо при выходе из комнаты.

Демид толкнул дверь, отделяющую сени от основной части дома, занёс ногу и вовремя остановился, чуть не провалившись в пустоту.

— Я здесь, — пискнула незнакомка.

Мужчина вытащил из кармана телефон и посветил фонариком в провал. Там, в паре метров внизу, беспомощно сжавшись, сидела девушка. Длинные спутавшиеся волосы облепили её чумазое лицо. Плечи содрогались от рыданий.

— Боже! — пробормотал мужчина. — Так, сидите, я сейчас.

— Нет, не уходите! — взвыла девушка. — Мне страшно. Вытащите меня.

— Я только за лестницей, — нахмурился Демид. — Там, в коровнике, была. Не знаю, правда, насколько она крепкая. Вы ничего не бойтесь. Ладно, я вас тут не брошу.

— Хорошо, — всхлипнула незнакомка.

Мужчина бросился в коровник, но как только он схватил лестницу, та буквально рассыпалась в его руках.

— Чёрт! — ругнулся Демид. — Ладно.

Он выбежал из дома, кое-как пробрался через огород и побежал к себе. Возле мастерской стояла крепкая приставная лестница, которую он сам же и сколотил неделей ранее. Он бежал быстро, понимая, что каждая минута на счету, и молясь, чтобы девушка внутри не запаниковала ещё сильнее.

— Эй, девушка, отойдите-ка, чтобы я вас не задел, — крикнул он сверху, вернувшись к провалу в соседском доме.

— Господи, вы вернулись, — чуть не заплакала она. — Я уж думала, что вы совсем ушли.

— Я же сказал, что не брошу вас. Вы чего? Просто та лестница плохая. Я за своей сбегал. Давайте выбирайтесь.

Демид спустил стремянку вниз, крепко схватил её руками.

— Ой, я, кажется, не могу, — пискнула девушка. — Нога болит. Наверное, сломала её при падении.

— Чёрт. Ладно, я сейчас спущусь.

Мужчина ловко перекинул ногу через край провала и принялся спускаться.

«Эта штука нас двоих не выдержит, — мрачно подумал он, чувствуя, как доски пола шатко вибрируют от каждого его движения. — Лестница-то крепкая, а вот пол в любой момент может снова обвалиться. И что тогда делать будем?»

Она сидела на утрамбованном песке в окружении каких-то старых ящиков, тряпок и садового инвентаря. Видимо, подпол использовался для складирования ненужных вещей.

— Вот и я, — улыбнулся Демид. — Встать можешь?

— Не знаю, — поморщилась девушка.

— Нога? Ну-ка.

[Реклама]

Мужчина посветил фонариком. Видимых повреждений не было, только ссадины.

— Закрытый перелом — уже не так плохо, — проговорил он.

Он принялся проверять ногу несчастной.

— Здесь больно?

— Да, — скривила она лицо.

— А пальцами можешь пошевелить?

Девушка попробовала, пальцы шевелились.

— Так, это хорошо. Значит, не перелом, а вывих, — кивнул Демид, хотя сам не был уверен в своих предположениях. Он когда-то давно занимался спортом и пару раз видел, как вправляют вывихи, но сам делал это впервые. Руки, однако, действовали уверенно, будто вспомнили то, чему когда-то были свидетелями. — Слушай, я тебя не смогу вытащить.

— Как? — от ужаса зрачки девушки расширились, делая её похожей на лемура. — Нет, нет, нет, только не оставляй меня. Я не хочу умирать.

— Да успокойся ты, — рявкнул Демид. — Я говорю, вытащить не смогу, а не брошу. Лестница нас двоих не выдержит. Там пол весь прогнил. Придётся искать другой выход. Ты знаешь этот дом?

— Нет, — покрутила головой девица.

— Это сейчас неважно, — отрезал мужчина. — Потом расскажешь. Сейчас о другом лучше подумать. Так, ты сиди, а я попробую поискать или дверь, или хоть какой-нибудь выход. Раз здесь хранится инвентарь, значит, хозяева явно как-то его заносили и делали это не через свежеобразованный провал в полу.

— Не оставляй меня.

— Да успокойся. Как прикажешь это сделать? Я никуда без тебя не уйду.

Демид принялся освещать фонариком по сторонам. Наконец луч наткнулся на какую-то старую запертую дверь. Он подошёл, пару раз пнул доски, они тут же поддались. В подвал хлынул поток свежего воздуха. Мужчина расчистил проход, что вёл в палисадник. Он вернулся к девушке, помог ей подняться, ловко ухватил её за талию и вынес наружу.

— Вот и всё, — засмеялся он, валясь на траву. — Спасены.

— Боже, я так испугалась! — тихо всхлипнула она, но на лице уже была видна улыбка.

— Как тебя зовут?

— Ева.

— А меня Демид, можно просто Дёма. И как ты здесь очутилась, Ева?

— Прости, я хочу пить.

— Так, ладно, идём-ка ко мне. Там попьёшь, поешь, а потом всё расскажешь. Ты ведь голодна.

— Не то слово, — покраснела девушка и погладила живот. — Мы оба голодны.

— Оба? — поднял бровь мужчина, только сейчас заметив выпирающий живот Евы.

— Я жду ребёнка, — потупила она глаза. — Надеюсь, падение никак не повредило малышу.

— Тебе срочно в больницу нужно.

— Нет, — испуганно вскрикнула она. — Нет, только не в больницу. Он там нас найдёт.

— Он кто?

— Мой парень, точнее, бывший парень. Мы сильно поссорились, а потом… В общем, лучше нам поговорить в спокойной обстановке.

Демид налил своей новой знакомой большую кружку чистой воды. Та жадно выпила.

— Ещё? — выдохнула она.

— Давно же ты не пила? — протянул он ей наполненную кружку.

— Больше суток, — сглотнула слюну Ева.

— У меня есть суп с фрикадельками. Будешь? По фирменному рецепту Раисы Петровны готовила.

— Да. Спасибо.

После того как девушка поела, Демид обработал её ссадины и ещё раз осмотрел ногу.

— Так, перелома нет точно, — нахмурился он. — Но вывих нужно вправить. Я давно этого не делал. Садись прямо, ногу расслабь, будет немного больно.

— Хорошо, я потерплю.

[Реклама]

Демид обхватил руками её лодыжку, резко дёрнул, и она даже не успела испугаться.

— Ой! — пискнула она, морщась.

— Всё, ещё какое-то время поноет, но жить будешь. Приложи-ка это.

Он вытащил из морозилки пакет с фаршем.

— Так, минут пятнадцать посиди, а потом повязку наложим.

— Спасибо, — послушно взяла пакет Ева.

— Так, а теперь давай сначала, — улыбнулся Демид. — Как ты оказалась в доме бабы Дуси?

— Бабы Дуси? — смутилась девушка. — Это… это моя прабабушка. Я её совсем не знала. Когда я родилась, её уже не было. А в этом доме какое-то время моя бабушка жила. Летом приезжала иногда с моим папой. Один раз даже меня с собой брали, но я тогда была совсем мала, ничего не помню толком.

— Решила вдруг вернуться к корням, — усмехнулся мужчина.

— Нет, не так совсем. — Ева глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — В общем, я жила с парнем, со Станиславом. Он… Раньше я считала, что он любит меня, хоть нашу жизнь сложно было назвать счастливой. Мы познакомились три года назад. Я тогда только поступила в универ, а он показался настоящим принцем: красивый, из обеспеченной семьи, на дорогой машине. Он начал ухаживать так ярко и настойчиво, что я вдруг поверила, что вот так и должна выглядеть настоящая любовь. Конечно, любая девчонка из рабочей семьи о таком мечтает — в сказке очутиться. И всё было хорошо, пока мы не начали жить вместе. Подруги завидовали, родители радовались за меня, а его родители… Мама, конечно, меня сразу невзлюбила, но она ко всем так. А отец даже лишний раз не обращал на меня внимания. Они такие высокомерные. Но мне было всё равно, я любила Станислава, и какое мне было дело до того, как ко мне относятся его родители. Мы съехались, почти всё время проводили вместе, но примерно через год наши отношения стали портиться. Мы стали часто ругаться из-за пустяков. Любую неудачу на работе, критику от друзей, косой взгляд прохожего, наглого водителя на дороге, подрезавшего его, Станислав воспринимал как личное оскорбление, катастрофу. Эмоциональная несдержанность, помноженная на синдром победителя по жизни, дали ужасающий эффект. Станислав всё же сдерживал себя поначалу и руку на меня не поднимал, хотя по его глазам я видела, что он бы не прочь. А потом он буквально запер меня дома, запрещал видеться с подругами, даже учёбу заставил бросить. Он был патологически ревнивым, ревновал даже к официантам, когда мы ходили в ресторан. А я, дура, считала, что раз ревнует, значит, любит сильно, и терпела всё ради него. Боялась потерять. Ведь когда мы оставались наедине и не ругались, он был таким нежным. Говорил красивые слова, да и подарки всё время дарил. Я жила в своей золотой клетке, даже не подозревая, что может случиться дальше. В принципе, ничего особо страшного в моём заточении не было. Но а потом как-то Станислав вернулся с работы крайне раздражённым. Как я поняла, сорвалась какая-то важная сделка. Он долго о чём-то ругался с отцом по телефону, а договорив, зашёл ко мне в спальню и поднял руку. Просто ни за что. Срывал всю свою злость за неудачу, за выговор отца. Я тогда была в таком шоке, что даже не соображала, что происходит. Я очнулась в ванной, лёжа на полу. Всё моё лицо было в крови, тело болело. Я смотрела в зеркало и не понимала, кого вижу перед собой. Увидев меня, он только усмехнулся и сказал: «О, так ты живая!» Я схватила телефон, чтобы вызвать полицию, но он меня перехватил. Он так орал. До сих пор слышу его крики. Станислав затолкал меня в спальню и запер дверь на ключ. У меня не было никакой возможности позвать на помощь.

— А позвать соседей, в окно кричать? — напрягся Демид.

— Думаешь, я не пыталась? — усмехнулась Ева. — Как только он услышал, что я стучу по батареям и зову на помощь, тут же влетел в комнату и что-то мне вколол. Я потеряла сознание. Пришла в себя в какой-то больничной палате. Эта скотина всем сказала, что я его девушка и принимаю всякую дрянь, что он меня из жалости не бросает, что я сама всё сделала. И все поверили, даже мои родители. Отец так горько на меня посмотрел. Станислав ловко убедил всех. И запер он меня, оказывается, чтобы я не смогла купить нигде себе очередную дрянь. Вот так он полицейским сказал. Какое-то время я провела в реабилитационном центре, который больше был похож на тюрьму. Я не могла выходить на улицу, видеться с родственниками. Только Станислав иногда приезжал и угрожал, что если я не возьмусь за ум, то проведу здесь остаток своей жизни.

— Какой ужас! Но как такое вообще возможно? Куда смотрели врачи? Опытный врач сразу смекнёт, что перед ним независимый человек, а не…

— Опытный, — фыркнула Ева. — Станислав всех купил. Содержание в рехабе было очень дорогим, а он ещё и сверху приплачивал персоналу, чтобы позаботились обо мне.

— А твои родители? Неужели, узнав, что дочь в таком состоянии, они отвернулись от тебя? Даже не пытались увидеться, поговорить?

— Отец сразу принял позицию Станислава. Я не знаю, что ему там наговорил Станислав, но, видимо, врал он крайне убедительно. Я виделась только с мамой в самом конце моего заточения в клинике. Ей разрешили посещение. К тому моменту я была больше похожа на овощ, чем на человека, и нормального разговора не вышло. Мама тогда много говорила, что теперь понимает, почему я со всеми перестала общаться, что это меня, э, личность стирает её. И так хвалила Станислава, его заботу обо мне. Говорила, что за такого парня нужно держаться и стараться исправиться. Она жалела меня, это было видно по её глазам, но вырваться из власти предрассудков она не могла, даже ради родной дочери. Тогда я поняла, что мой мир рухнул. Отвернулись даже самые близкие, и не было смысла что-то им доказывать. Раз же мама с такой лёгкостью поверила.

— И из больницы ты вернулась к нему?

— А куда ещё? — покачала головой Ева. — Меня поставили на учёт, а Станислав просто забрал меня после выписки, никого не спрашивая. Родители даже не пришли. Я вернулась из одного ада в другое, куда более страшный. За любую провинность меня наказывали. А потом он говорил, что если сейчас вызовет полицию, то меня упекут в тюрьму или снова в рехаб. Только теперь не на месяц, а минимум на полгода. Я молчала, что мне оставалось. К тому же однажды я убедилась, что он не врёт, что это не пустая угроза. После очередной отчаянной попытки освободиться, позвать на помощь, он снова упёк меня в рехаб. На этот раз на полгода, как и обещал. И родители лишь снова убедились, что я просто… А потом я снова вернулась к нему. Меня вернули полностью выжатую. Больше я рисковать не хотела.

[Реклама]

— А когда его не было дома? Он же не сидел с тобой безвылазно.

— Станислав повсюду натыкал камеры. Он следил за каждым моим шагом. Кроме того, в квартире была очень хорошая звукоизоляция. Скорее всего, этот заранее всё придумал, а потом принялся искать себе жертву. Кто знает, может, и до меня были такие пленницы. Все окна были закрыты на замке. Когда Станислав уходил, он всегда так мерзко улыбался, прекрасно зная, что я не решусь на побег. Стоило мне предпринять попытку, как он тут же приезжал. К слову, выдрессировал он меня очень хорошо. Я боялась даже дышать, понимая, что помощи ждать не откуда.

— Но ты сбежала, — взял её за руку Демид.

Ева сначала дёрнулась, но всё же не стряхнула его ладонь.

— Сбежала, — кивнула она. — Но ты даже не представляешь, чего мне это стоило. Мой кошмар продолжался три года. Нет никакого смысла рассказывать о том, что творилось в этой ужасной квартире. Сама не знаю, откуда во мне было столько сил, чтобы всё это вынести. Нет, тело всё стерпит, а вот разум… Хоть я и была до смерти напугана и практически сломлена, в душе я всё же не оставляла надежды вырваться на свободу. И эта надежда только укрепилась, когда я поняла, что беременна. Я отчаянно хотела сохранить эту маленькую жизнь под моим сердцем, даже несмотря на то, что дал её этот негодяй. Конечно, я не стала ничего говорить Станиславу и старалась не совершать никаких промахов. Три месяца я успешно с этим справлялась. Но три дня назад Станислав вернулся очень злой. От него воняло мерзкими женскими духами. Не знаю, или с любовницей что-то не заладилось, или ещё что-то. Он с порога набросился на меня. Я закрывала живот, и он это заметил. А потом засмеялся, отошёл и просто смотрел, как я корчусь от боли. И тогда я не знаю, что на меня нашло. Я вскочила, будто откуда-то на меня снизошли силы, схватила со столика флакон духов, такой, знаешь, тяжёлый, из стекла, с острыми гранями. Это были любимые духи Станислава, очень дорогие. Я со всей силой шарахнула этим флаконом прямо по затылку.

— Он погиб? — ахнул Демид.

— Нет, конечно, нет, хотя и жалею, что не довела начатое до конца. Станислав потерял сознание, по лицу его стекала кровь, капая на рубашку и на кресло. Я поняла, что времени у меня совсем мало. Он вот-вот мог прийти в себя, и тогда непременно бы прибил. Я хотела жить, и мой малыш тоже. Я вытащила из его телефона карту памяти, понимая, что на ней он точно хранит все записи. А даже если и нет, то наверняка там было полно всевозможного материала на этого папенькиного сынка. В кошельке было немного налички. Я забрала всё, а также свой паспорт, который нашёлся у Станислава в сумке. Телефон, подаренный этим уродом, украшения и другие вещи я не стала брать. Быстро оделась и выскочила из квартиры, заперев его внутри. Я бежала и бежала, совершенно не зная, куда пойти. К родителям — они бы не поверили. В полицию — та же история. Для всех я была просто неблагодарной тварью, которая не ценит, что для неё делает этот человек. Подруг у меня не было, а если и были какие-то знакомые, то все они были общими со Станиславом и рано или поздно сдали бы меня ему. Да, можно было снять какую-нибудь комнату, но у меня не было достаточного количества денег. И тогда я вдруг вспомнила про этот дом. Название Холодный ключ вспыхнуло в моём сознании, будто сама судьба давала мне какую-то подсказку. Я села на первый же автобус, опасаясь погони. В каждом человеке я видела врага, но никому не было до меня дела. И только когда автобус отъехал от вокзала, я смогла наконец выдохнуть. Во время одной из остановок я купила себе немного воды и еды, рассчитывая, что остальное смогу купить у местных. Станислав ничего не знал об этой деревне. Я никогда ему не рассказывала, да и мои родители вряд ли бы подумали, что я решусь поехать сюда. Так что бояться было нечего. Но когда я вышла из автобуса и добралась до Холодного ключа, я поняла, что сильно погорячилась со своим решением. Я пробралась в прабабушкин дом, совершенно не зная, что делать дальше. Купленной на стоянке еды мне хватило на пару дней, но вчера всё закончилось, а выходить я боялась. Да и тут нет ни магазина, ни людей толком. Я видела тебя через окно, но боялась подойти. А когда ты начал стучать в дверь, почему-то подумала, что тебя послал Станислав, и побежала, чтобы спрятаться, но провалилась под пол.

— Ясно, — мрачно кивнул Демид. — А та карта памяти у тебя с собой?

— Конечно, но я не знаю, есть ли на ней хоть что-нибудь.

— Давай её сюда, посмотрим, что там.

[Реклама]

Демид сунул карту в слот на своём ноутбуке и принялся изучать содержимое. От увиденного у него волосы встали дыбом. Там были не только фотографии, но и видеозаписи — всё то, что Станислав снимал, издеваясь над Евой. Кадры, от которых становилось тошно.

— Да он же просто ненормальный, — выдохнул Демид, закрывая ноутбук. — Боюсь даже представить, что он не успел снять или просто не захотел.

— Деньги отца подарили ему чувство полной безнаказанности, — грустно кивнула Ева. — Его папаша — крупная шишка, есть связи везде, куда только можно дотянуться. Даже имея этот материал на руках, вряд ли получится добиться правды. И сейчас мне некуда пойти. Я не могу спокойно спать, даже оказавшись на свободе. Всё время боюсь, что Станислав до меня доберётся. Ему ничего не стоит узнать, в какой я больнице. А в полицию я вообще пойти не смогу.

— Вот что, — немного подумал мужчина. — Это не дело — прятаться как мышь по углам. Ты должна бороться, ты должна жить. Я помогу тебе. Не так давно я потерял жену и сына и приехал сюда, чтобы найти покой. Но нашёл тебя. И теперь мне понятно, что есть те, кто попал в ещё более страшную ситуацию. Поживи пока здесь. В холодильнике полно продуктов, даже телек работает, а любопытные глаза в окна не заглядывают.

— А ты? — ахнула Ева.

— А я поеду в город, узнаю, что там с твоим тираном. Если он жив, наверняка он уже всех на уши поднял, пытаясь тебя отыскать.

— Ну что ты можешь сделать? — вздохнула девушка.

— Как минимум пустить в ход всё то, что находится на этой флешке.

— Нет! Почему? Никто не поверит. Скажут, что это наглая ложь, выдумка.

— Ева, не все в мире продаются, и я уверен, что есть те, кто заставят его ответить за содеянное. У меня есть знакомые, хорошие знакомые. Мой лучший друг Родион — журналист. Да, он с радостью возьмёт такой материал, понимая, что это поставит жирную кляксу на репутации какой-то важной шишки. И у него есть друзья в прокуратуре, честные, порядочные. Не уверен, что так просто будет всё сделать, но мы должны попытаться. Должны. Кто мы без борьбы? Просто животные. Гусеницы, ползущие к своей призрачной цели. Нет, Ева, ты будешь биться за своё счастье, а я тебе в этом помогу, насколько хватит сил и возможностей. Держу пари, что Станислав уже озвучил полиции свою версию. Якобы ты напала на него. Только вот эти кадры говорят об обратном, и полиция точно заинтересуется столь явными несоответствиями.

— Думаешь? — с надеждой посмотрела на него Ева.

— Да. Ты будешь жить, жить нормальной, полноценной жизнью. И твой малыш тоже. Только обещай, что воспитаешь его достойным человеком.

— Обещаю, — всхлипнула Ева. — Я люблю его. Это мой ребёнок. Не его, а мой.

— Вот и славно. Не забывай об этом никогда, — улыбнулся ей Демид. — И рядом с тобой однажды появится тот, для кого твоя улыбка будет самым важным на свете. Знаешь, я не знал, почему мои родные погибли, а я остался. Винил себя всё это время, ненавидел себя, но мама моей покойной жены сказала, что я должен непременно жить дальше, ради себя, ради неё, ради их памяти. И моя покойная супруга была бы сильно огорчена, если бы я бросил в беде несчастную девушку, которая связалась с таким подонком. Выходит, я не просто так приехал сюда, повинуясь зову сердца. И ты тоже. Мы должны были встретиться, чтобы помочь друг другу.

— Ну как я тебе помогла? — удивилась Ева.

— Ты показала мне, что мир не сошёлся клином на мне, что есть вещи, куда более важные, чем самоедство. Это первый луч света, пробившийся сквозь непроглядную мглу моей опустошённой души. И он точно не последний. Ради Аглаи, ради Савелия, ради их памяти это солнце будет светить. Я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы этот гад получил своё, а ты больше не боялась дышать.

[Реклама]

Следующим утром Демид сел в машину, помахав на прощание Еве, стоявшей возле окна. Он видел, как на её напряжённом лице расцветает лёгкая улыбка, крохотный лучик надежды. Мужчина завёл двигатель и поехал в город, движимый верой в справедливость. Она восторжествует, пусть не сразу, преодолевая многочисленные препятствия. А эта хрупкая, израненная душа обретёт покой, начнёт долгое движение к свету, как только что начала его собственная.

Он не знал, что его ждёт в городе, но впервые за долгое время чувствовал, что делает что-то важное. Не для себя — для другого человека. И это наполняло его силами, которых он не ощущал уже давно.