Когда прощать нельзя

Семейная ссора, которая тлела последние несколько дней, в этот вечер разгорелась с новой, пугающей силой. Борис Андреевич и Татьяна Ивановна прожили вместе почти сорок лет, вырастили дочь и уже успели понянчиться с внучкой. Казалось бы, за такой срок люди должны научиться не только мириться, но и ссориться правильно, не переходя черту, за которой примирение становится невозможным. Они и сами это знали: в их семье всегда существовало негласное правило — не бросаться словами, которые потом не склеишь обратно. Но сегодня всё зашло слишком далеко. Повод был серьёзный, они оба хотели как-то исправить ситуацию, наладить отношения, а в итоге рухнуло то, что ещё держалось на одном только упрямстве и привычке.

 

Борис Андреевич и сам потом не мог понять, как у него вырвались эти жестокие слова. Он смотрел на жену и говорил ледяным тоном, каким разговаривают с посторонними или врагами, а не с самым близким человеком.

 

— Только попробуй, — произнёс он, чеканя каждое слово, и в его голосе звенела такая решимость, что Татьяна Ивановна невольно вздрогнула. — Чтобы её ноги здесь больше не было. И тебя, если пойдёшь за ней, я тоже на порог не пущу. Будешь свой век доживать вместе с доченькой.

 

Татьяна Ивановна выпрямилась, и слёзы, которые только что катились по её щекам, мгновенно высохли, словно их и не было.

 

— Как ты можешь такое говорить? — выдохнула она, в упор глядя на мужа. — Она же наша дочь, единственная! Опомнись!

 

— Могу, — отрезал Борис Андреевич, и его лицо стало непроницаемым. — Я тебя сто раз предупреждал: хватит потакать ей во всём. Но ты, как всегда, меня не слышишь. Так что выбирай: либо я, либо она.

 

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, и в кухне повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Борис Андреевич стоял у окна и невидящим взглядом смотрел в темноту. Как же они дошли до жизни такой? Ведь всё начиналось иначе.

 

Да, Настенька была их поздним и единственным ребёнком, вымоленным и долгожданным. Родители души в ней не чаяли, им казалось, что их девочка растёт не по дням, а по часам и во всём превосходит сверстников — и умом, и красотой, и развитием. Ради неё они готовы были на всё. Жили тогда молодые супруги отдельно, в комнате Татьяны в коммуналке, и когда приезжала погостить мать Бориса, чтобы понянчиться с внучкой, она с тихим удивлением оглядывала заваленный игрушками детский угол.

 

— Ох, разбалуете вы девчонку, — качала она головой, перебирая горы кукол и плюшевых зверей. — К чему ей столько? Интерес-то она быстро потеряет, глаз замылится. И вещей накупили — целый шкаф, поносит раз-другой и выбрасывать. Деньги-то не лишние, поди.

 

Татьяна, хоть и жила со свекровью мирно, после таких слов всегда обижалась, но виду не показывала. А позже, когда они оставались с мужем вдвоём, недоумённо пожимала плечами:

 

— Не понимаю, чего твоя мама так переживает? У ребёнка должно быть много игрушек, это же естественно. И вещей побольше — так мы с детства прививаем ей вкус, учим красиво одеваться, следить за собой.

 

— Она же не запрещает нам покупать, — пытался успокоить жену Борис. — Просто высказывает своё мнение. Раньше ведь по-другому воспитывали, попроще. Ты не обращай внимания, она редко приезжает.

 

Первые тревожные звоночки прозвенели, когда Насте было года четыре. Они отправились всей семьёй в гости к старым знакомым. Девочка, нарядная, с огромным бантом в волосах, поначалу вызвала всеобщее умиление — гости наперебой хвалили её платьице, гладили по головке, целовали в щёчку. Настя к таким знакам внимания привыкла, и ей это было приятно. В квартире кроме неё были ещё двое мальчишек — сыновья хозяев — и девочка помладше, дочка кого-то из приглашённых. Но со сверстниками Насте общаться было неинтересно. Куда больше её занимала сама квартира — большая, незнакомая, полная всяких любопытных вещиц. Она принялась исследовать её: трогала статуэтки на серванте, заглядывала в шкатулки, примерила бусы, оставленные на трельяже.

 

Хозяйка то и дело подходила к ней и мягко, но настойчиво объясняла:

 

— Милая, это лучше не трогать, это может разбиться, а мне бы не хотелось. Поставь, пожалуйста, на место. Разве ты не знаешь, что чужие вещи брать без спроса нельзя?

 

— Почему нельзя? — удивлялась Настя, не выпуская из рук понравившуюся вещицу. — Я же не насовсем, только посмотрю и положу обратно. Хочу примерить бусы, как они мне?

 

— Они тебе великоваты, это для взрослых, — терпеливо говорила хозяйка. — Ты дома у мамы тоже всё подряд хватаешь?

 

— Дома мама разрешает, — беспечно отвечала девочка. — А вам что, жалко? Я же аккуратно.

 

В конце концов даже Татьяна, которая поначалу не видела в поведении дочери ничего плохого, начала делать ей замечания, правда, без особого успеха. Настя пропускала мамины слова мимо ушей, а на строгий взгляд отца реагировала слезами, но не пониманием. Когда девочка, не слушаясь, вцепилась в чужую пудреницу, хозяйка не выдержала и, с трудом разжав маленькие пальчики, воскликнула с досадой:

 

— Вы что же, совсем ребёнка не воспитываете?

 

— Почему не воспитываем? — обиделась за дочь Татьяна. — Она ещё маленькая, просто любопытная.

 

— Не такая уж и маленькая, — возразила хозяйка. — В четыре года уже можно понимать слово «нельзя».

 

— Но она же не собачка, чтобы её муштровать, — вспыхнула Татьяна. — Посмотрит и положит. Она же девочка, её всё красивое привлекает.

 

Из гостей ушли раньше времени. По дороге домой Борис, сдерживая раздражение, пробормотал:

 

— Мне, если честно, стыдно было. Совершенно не умеет себя вести. Хозяйка её раза три просила не трогать вещи, а она ноль внимания. Если так пойдёт дальше, мы скоро вообще ни к кому ходить не сможем.

 

Оказалось, что ходить в гости становится всё труднее не только к чужим людям. В квартире бабушки, матери Бориса, Настя вела себя ещё более вызывающе, чувствуя, что тут можно расслабиться. Бабушка — своя, не такая строгая, как чужие. После одного из таких визитов бабушка твёрдо сказала:

 

— Знаете, вы уж лучше приходите одни, без Насти. После вас я полдня не могу ничего найти, всё перерыто вверх дном. Я её очень люблю, внучку, но то, что она растёт такой невоспитанной, меня, честно говоря, пугает.

 

Родители и сами уже начинали тревожиться, хотя и не признавались в этом друг другу. С Настей трудно было даже в поликлинику сходить: пока сидишь в очереди, наслушаешься замечаний от других матерей. Ребёнок не мог спокойно посидеть на месте. А поездка на отдых в поезде превратилась в настоящий кошмар: девочка капризничала, закатывала истерики, требовала то одно, то другое, и взгляды попутчиков она до сих пор вспоминала с содроганием.

 

Когда Настя пошла в школу, все эти черты проявились ещё ярче. Учиться она не любила, хотя способности у неё, безусловно, были. Ей постоянно казалось, что к ней несправедливы, что её незаслуженно ругают и мало хвалят. Уже в младших классах стало понятно, что отличницей, да и просто крепкой хорошисткой, ей не быть. Разговаривать с Настей было бесполезно: в ответ она либо закатывала глаза и грубила — причём не только родителям, но и учителям, — либо обиженно плакала, обвиняя всех вокруг в несправедливости.

 

В шестом классе умерла бабушка, мать Бориса. Для него это стало тяжёлым ударом, Татьяна тоже искренне горевала. Но больше всего их поразило отношение дочери. Узнав о случившемся, Настя равнодушно пожала плечами и бросила: «Ну надо же, жалко». И всё. На похороны она ехать отказалась наотрез, да её, собственно, никто и не заставлял — не детское это зрелище. Но после поминок Борис Андреевич не выдержал и поделился с женой своими невесёлыми мыслями:

 

— Такая чёрствость меня просто убивает, — сказал он, глядя в одну точку. — Бабушка её нянчила, подарки дарила, а она... Даже вида не подала, что ей хоть капельку жаль. Боюсь, Таня, что и нас с тобой она будет вот так же равнодушно хоронить, когда придёт время.

 

Вскоре выяснилось, что равнодушие — это не самое страшное. Когда речь зашла о переезде в освободившуюся бабушкину квартиру и о том, что Насте придётся менять школу, девочка пришла в неописуемый восторг.

 

— Ура! Наконец-то у нас будет своя квартира! — прыгала она по комнате. — Свалим из этого района, терпеть его не могу! А там, где бабушка жила, мне всегда нравилось, и школа там наверняка приличнее. Вот повезло-то, мам, правда?

 

Татьяна Ивановна посмотрела на неё с недоумением.

 

— В чём же повезло? — тихо спросила она. — Нам досталась квартира, потому что бабушки больше нет. Неужели ты и в этом находишь повод для радости?

 

— Мам, ну ты чего? — искренне удивилась Настя. — Я же радуюсь, что у нас теперь своя квартира будет. Тебе что, самой не в радость? А бабушка... Ну да, умерла. Два месяца уже прошло, что теперь — всю жизнь убиваться?

 

Татьяна вздохнула и промолчала, но в душе у неё закралась тревога. «На новом месте, в новой школе, может, всё по-другому пойдёт», — утешала она себя. Борис Андреевич же смотрел на вещи более мрачно.

 

В первый учебный день в новой школе Настя собиралась как на праздник. Мать отвела её в парикмахерскую, где ей сделали модную стрижку и укладку, купили самый лучший ранец и всевозможные канцелярские принадлежности.

 

— Ты у них там всех сразишь наповал, — с любовью оглядывая дочь, приговаривала Татьяна. — Минут через пять станешь звездой класса и душой компании.

 

Настя вертелась перед зеркалом, довольно улыбаясь своему отражению, и, похоже, тоже не сомневалась в грандиозном успехе. Однако домой она вернулась хмурая и насупленная. На расспросы матери о том, как прошёл день, какие учителя и одноклассники, Настя лишь отмахивалась и бурчала, что всё нормально.

 

— Что, и там одни гопники? — не удержался от иронии отец, выглянув из комнаты.

 

— Нет, — резко бросила Настя и, помолчав, добавила с какой-то обречённой злостью: — Там гопницей буду я.

 

С этими словами она ушла в свою комнату и плотно закрыла за собой дверь, оставив родителей в недоумении переглядываться.

 

Они ещё долго стояли в коридоре, а потом разошлись по своим углам — в ту самую тесную квартиру, которая досталась им от бабушки. Квартира была двухкомнатной, но с планировкой далеко не идеальной — комнаты оказались смежными. Родители обосновались в дальней, самой маленькой, а Насте отгородили в проходной части уголок, поставив шкаф и этажерку, чтобы создать хоть какое-то подобие личного пространства. У них оставалась ещё комната Татьяны Ивановны в коммуналке. Поначалу они думали сдавать её — лишний доход бы не помешал, но соседи по бывшей квартире выступили категорически против. Тогда возникла идея продать эту комнату и, добавив денег, обменять их теперешнее жильё на что-то более удобное, с раздельными комнатами. Однако, узнав реальные цены на недвижимость, Борис Андреевич только рукой махнул: разница была слишком велика, ничего бы из этой затеи не вышло. Комнату в итоге продали, а вырученные деньги отложили на чёрный день, так и оставшись в тесноте.

 

Вопреки робким надеждам Татьяны Ивановны, что на новом месте, в новой школе, дочь возьмётся за ум, дела пошли только хуже. Училась Настя отвратительно, прогуливала уроки, грубила учителям, и представить её будущее становилось с каждым годом всё страшнее. Мать иногда пыталась завести разговор, заходя в комнату дочери и видя её бесцельно листающей ленту в телефоне.

 

— Настенька, — осторожно начинала Татьяна Ивановна, присаживаясь на край её кровати. — Может, пора задуматься об учёбе? Школу скоро заканчивать, а у тебя тройки с натяжкой. Куда ты собираешься поступать?

 

Настя отрывала взгляд от экрана и смотрела на мать с выражением снисходительной скуки.

 

— А куда ты хочешь, чтобы я пошла? В институт? В ПТУ? Вы с отцом вон техникумы окончили, — хмыкнула она. — И что? Всю жизнь горбатитесь на работе, а толку? Квартиры нормальной нет. Спасибо бабушке, что хоть эту халупу оставила. Двушка смежная — это же позор. Люди сейчас так не живут, а мы живём и никаких перспектив не видим. И ты предлагаешь мне после этой дурацкой школы ещё где-то три года мучиться?

 

— Но как же без образования, Настя? — растерянно спрашивала мать.

 

— А никак, — отрезала дочь. — Работать я, может, и пойду куда-нибудь, но ненадолго. Сейчас другие времена, не как в вашей молодости. Для красивой девушки, такой как я, все пути открыты. Найду богатого мужика, выйду замуж — и вся жизнь обеспечена. А в ваш двухкомнатный рай я разве что в гости загляну. И то не факт.

 

Татьяна Ивановна смотрела на дочь, на её самодовольное лицо, и чувство вины и бессилия сжимало сердце. Она понимала, что Настеньку они упустили, и виновата в этом в первую очередь она сама, её слепая материнская любовь. Но что теперь изменишь? Дочка уже взрослая и свою программу жизни составила вполне чётко.

 

— Дай Бог, чтобы у тебя всё получилось, милая, — только и вымолвила мать.

 

— А что может пойти не так? — тут же напряглась Настя. — Я, по-твоему, недостойна счастливой и богатой жизни?

 

— Ты достойна самого лучшего, я всегда это знала, — поспешила заверить Татьяна Ивановна. — Только найти такого человека... Это же не так просто, как кажется.

 

— Это тебе кажется, потому что ты в своё время не сумела, — парировала Настя, вставая с кровати и прохаживаясь по комнате, копируя походку манекенщицы с подиума. Она остановилась перед трюмо, критически оглядывая своё отражение. — Сама посмотри на меня. Кому же ещё на выгодную партию рассчитывать, как не мне?

 

— Красивая ты, спору нет, краше не сыщешь, — вздохнула Татьяна Ивановна. — Да только за одну красоту, Настя, не любят. И женихов богатых она не удержит.

 

— Мам, ты вообще смешная, — Настя раздражённо поморщилась. — Кто тебе про любовь говорит? Мне от него любовь не нужна. Пусть содержит исправно — и ладно. И прекрати уже свои вздохи, иди на кухню, если хочешь вздыхать. Оставь меня в покое, меня от твоих нравоучений уже тошнит.

 

Школу Настя кое-как окончила, но, как ни крути, пришлось ей всё-таки куда-то пойти. Родители настояли на курсах официантов — хоть какая-то корочка. Борис Андреевич, узнав об этом, лишь мрачно усмехнулся в усы.

 

— Значит, так и будешь всю жизнь с подносом бегать: «Чего изволите-с?» — спросил он, когда Настя в очередной раз собиралась на занятия.

 

— Папенька, у тебя понятия вообще устаревшие, — огрызнулась дочь, хотя по её лицу было видно, что профессия официантки — это явно не предел её мечтаний.

 

Но она рассуждала здраво: это всего лишь ступенька. Окончит курсы, устроится в приличное заведение, лучше всего в самый дорогой ресторан в городе, где ошивается публика с деньгами. И вот там-то она и «подцепит» подходящего кандидата. Где же ещё знакомиться с богатыми мужчинами, как не в таком месте?

 

Курсы она благополучно закончила, но в шикарный ресторан её, конечно, не взяли. Опыта нет, языка не знает, а в приличных заведениях это требуется. Там Настя устроила очередной скандал, обвиняя во всём родителей.

 

— Почему вы меня в школу с английским уклоном не отдали? — кричала она, стоя посреди кухни. — Или на курсы языковые не записали, пока я маленькая была? В детстве всё легко учится, а вам денег жалко было! Я бы сейчас за какого-нибудь иностранца вышла, и вообще бы горя не знала! А теперь что?

 

— Какие тебе курсы? — не выдержал отец. — Ты же в школе по английскому выше тройки не поднималась, и то тройку из жалости ставили!

 

— Потому что я не понимала, зачем он мне нужен! — парировала Настя. — Вы могли бы мне объяснить вовремя!

 

— Вот сейчас я тебе и объясняю, — устало сказал Борис Андреевич. — Хватит истерик. Воспитали мы тебя, как умели. Но ты уже взрослая, сама за свою жизнь отвечаешь. Не на нас теперь пеняй, а устраивай её.

 

Настя и устраивала. Вместо ресторана она устроилась в хорошее кафе, куда тоже захаживали солидные люди. И довольно быстро смекнула, что это место даже выигрышнее. В рестораны мужчины чаще приходят с дамами, а в кафе — перекусить, обсудить дела, и часто в одиночестве. Тут-то она и была на виду.

 

Именно таким посетителем оказался Аркадий Михайлович. Он сразу приметил симпатичную официантку с именем Анастасия на бейджике. Разница в возрасте была приличная — почти тридцать лет. Красотой он тоже не блистал, имел за плечами несколько разводов, но обладал главным достоинством в глазах Насти — деньгами. Сначала она отнеслась к его ухаживаниям настороженно. Ну, пожилой мужчина, что с него взять? Женат, скорее всего, дети взрослые. В общем-то, она почти угадала: дети были, и некоторые старше её самой. А вот с последней женой он как раз развёлся и к холостяцкой жизни не привык. Женитьба для него была делом привычным, почти бытовым. Надо — женился, не надо — развёлся. А эта Настя — молоденькая, хорошенькая, улыбчивая, старательная. Чем не вариант? Он начал за ней ухаживать и быстро понял, что девушка настроена вполне серьёзно и нацелена на брак. Из семьи простой, небогатой — идеальная кандидатура.

 

Сама же Настя, принимая его пока ещё скромные подарки, колебалась. Выйти замуж за такого старика, а вдруг потом появится кто-то получше, помоложе и тоже с деньгами? Поэтому она держалась с ним немного отстранённо, не давая явных авансов. И это только разжигало в Аркадии Михайловиче уверенность, что девушка она скромная, ненавязчивая, даже застенчивая. Вскоре он сделал ей официальное предложение. Настя попросила время подумать.

 

Беда была в том, что посоветоваться ей было не с кем. С родителями она почти не общалась, а уж на такую деликатную тему тем более. Она представляла их реакцию: начнут охать, ахать, отговаривать из-за возраста жениха. Подруг, которым можно было бы довериться, у неё так и не появилось.

 

Единственным человеком, с кем она поделилась, оказалась повариха из кафе, женщина средних лет, простая и прямолинейная. Выслушав Настю, она присвистнула.

 

— Ты чего, дурочка, думаешь? — всплеснула она руками. — Хватай его руками и ногами, пока не передумал! Богатый мужик, немолодой уже. Всю жизнь себе обеспечишь.

 

— Но он же старый, на тридцать лет меня старше, — жалобно протянула Настя, которую мысли о близости с этим мужчиной иногда приводили в содрогание. — И что, мне так всю жизнь с ним мучиться?

 

— Чью жизнь-то, глупенькая? — удивилась повариха. — Не свою, а его! Сколько ему осталось? А ты останешься богатой молодой вдовой — не пропадёшь. Так что не сомневайся, соглашайся и живи в своё удовольствие. Он человек деловой, целыми днями пропадает на работе, дома сидеть не будет. Да и по-мужски, думаешь, он тебя сильно беспокоить станет? Вряд ли. Зато денежки его тратить — милое дело.

 

Вняв этому циничному, но убедительному совету, Настя дала согласие. Свадьбу сыграли шикарную, с размахом. Родители, хоть и без особого восторга, но смирились: дочка получила то, чего хотела, — богатого мужа. Чего же переживать? Борис Андреевич, отношения которого с дочерью к тому времени испортились окончательно, вздохнул с облегчением.

 

— Хоть теперь заживём спокойно, — сказал он жене. — И ей хорошо, и нам не мешает.

 

— Как она с ним жить-то будет? Он же старше тебя! — горестно качала головой Татьяна Ивановна. — Жалко девчонку. Могла бы нормального парня найти, пусть без денег, зато по-человечески.

 

— Главное, чтоб он её через месяц не выгнал, — буркнул отец, оказавшийся, как в воду глядел.

 

И года не прошло, как Настя вернулась к родителям. Развод состоялся по инициативе мужа. Аркадий Михайлович, объясняя ей своё решение, был краток, но выразителен.

 

— Скучно мне с тобой, Настенька, — сказал он, глядя на неё с каким-то даже недоумением. — У меня до тебя три жены было и любовниц не счесть. Но, поверь, ни с одной не было так... пусто и неинтересно.

 

— А что я должна была делать? — захныкала Настя, оскорблённая до глубины души. — Развлекать тебя, как клоун? Ты бы хоть объяснил, чего хотел!

 

— Знаешь, есть такой афоризм: «Если нужно объяснять, то не надо объяснять», — усмехнулся он. — Впрочем, откуда тебе знать, что говорят умные люди. Понимать это всё равно надо не головой, а чем-то другим. А у тебя, видимо, не та «опция» работает.

 

— Ну и пожалуйста! — фыркнула Настя, уже прикидывая в уме, какую компенсацию она сможет с него вытребовать.

 

Но и тут её ждало разочарование. Аркадий Михайлович был человеком опытным и в брачных делах искушённым. Он заранее позаботился о том, чтобы его состояние осталось при нём. Всё, что было подарено Насте за время их недолгого брака — украшения, наряды, безделушки, — осталось у неё. Но ни квартиры, ни машины он на неё не оформлял. Деньги, которые она тратила с его карты, тоже были потрачены. При разводе он оставил карту ей, но предупредил:

 

— Пользуйся пока, там кое-что есть. Но как только деньги закончатся, я пополнять не буду. Так что советую, пока не поздно, искать нового спонсора. Всё-таки ты у меня теперь женщина с опытом, должно быть проще.

 

Настя была в бешенстве от такого хамства, но поделать ничего не могла. Пара чемоданов модной одежды и приличная сумма на карте — вот и всё, что она вынесла из этого брака. Она злилась на бывшего мужа, на себя, на повариху, которая дала совет, но больше всего — на родителей, которые, как ей казалось, даже рады были её возвращению.

 

А пока новый подходящий кандидат не наметился, пришлось Насте возвращаться к родителям, в свой тесный уголок за шкафом в проходной комнате. Мать, увидев её заплаканное лицо и поникший вид, бросилась утешать, стараясь говорить как можно мягче и убедительнее.

 

— Ну перестань, милая, не убивайся ты так из-за него, — Татьяна Ивановна присела рядом на корточки, заглядывая дочери в глаза. — Стоит ли? Такого ли ты мужа достойна? Я тебе тогда, перед свадьбой, не решилась сказать, а сейчас скажу прямо: за такого пожилого даже я бы не пошла. Ты посмотри на нашего папу — он и то моложе твоего Аркадия выглядит, и подтянутей, и свежей. А этот... ну что с него взять?

 

Настя шмыгнула носом и подняла на мать мокрые глаза, в которых теплилась слабая надежда на совет.

 

— Мам, а если он вдруг одумается и позовёт меня обратно? — спросила она с сомнением в голосе. — Как думаешь, стоит идти?

 

— Ни в коем случае! — отрезала Татьяна Ивановна, даже руками замахав. — Пусть хоть на коленях приползёт — не смей и думать. Я твёрдо уверена: ты обязательно встретишь мужчину гораздо лучше. И молодого, и красивого, и дети у вас появятся, и заживёте по-человечески. А с этим что? Подумаешь, год потеряла. Конечно, жалко, но ты же у меня ещё совсем молоденькая, вся жизнь впереди. И не такой уж он бесполезный оказался, этот твой брак. Вон и денег тебе оставил, и вещей хороших сколько накупила. На первое время вполне хватит, пока на работу не устроишься и нового мужа не найдёшь.

 

— Ой, мам, ты опять за своё, — поморщилась Настя, устало отворачиваясь к стене. — И работа, и муж... Мужа я, может, и найду, а вот работать... Извини, не моё это. Ладно, ты права хоть в одном: деньги у меня есть, и не копейки. Я даже думала квартиру снять, чтобы отдельно пожить. Но пока, наверное, перебьюсь здесь. Деньги надо экономить, неизвестно ещё, когда я нового мужа встречу.

 

Когда первые слёзы высохли и обида немного отпустила, Настя решила спокойно оценить свой актив, доставшийся ей после года замужества. Выяснилось, что помимо гардероба и приличной суммы на карте, она набрала почти десяток лишних килограммов. Впрочем, учитывая, что от природы она была очень худенькой, эти килограммы её совершенно не портили, а наоборот, делали фигуру более женственной и аппетитной. Но Настя понимала: стоит только перестать следить за собой, и всё это добро быстро превратится в рыхлые бока и некрасивые складки. Чтобы такого не случилось и чтобы оставаться в тонусе, она отправилась в фитнес-клуб. Выбрала самый дорогой, элитный клуб в городе, рассудив здраво: туда ходят мужчины, которые следят за собой, а значит, неравнодушны к женской красоте и, скорее всего, при деньгах. На абонемент она денег не пожалела, как и на самый эффектный спортивный костюм, подчёркивающий все её достоинства.

 

Расчёт оказался верным. Она внимательно наблюдала за посетителями, отмечая тех, кто подходит под её критерии, и вскоре её внимание привлёк молодой человек. Довольно скоро в клубе она познакомилась с Кириллом. Он был молод, хорош собой и, судя по всему, обеспечен. По крайней мере, Настя сделала такой вывод, потому что парень уже не первый год посещал этот клуб, приезжал на дорогой иномарке и, судя по всему, не был обременён семьёй. Конечно, представить, что у такого видного молодого человека нет ни одной девушки, было бы наивно. Скорее всего, их несколько, но Настю это не смущало. Пусть пока с кем-то встречается, главное — чтобы в итоге он женился на ней. Она ведь тоже не промах: есть опыт семейной жизни, пусть и неудачный, но всё же опыт. По ней сразу видно, что она ищет серьёзных отношений, а не мимолётных романов.

 

Настя начала ненавязчиво выбирать тренажёры поближе к тому месту, где занимался Кирилл. Они стали общаться, пересекаться в клубе всё чаще. Вскоре Настя узнала, что Кирилл вовсе не молодой бизнесмен, а всего лишь сын богатого отца. Да, он работал в отцовской фирме, получал неплохую зарплату, но самостоятельной величины не представлял и даже не пытался этого скрывать. Это было не совсем то, на что она рассчитывала, но к тому моменту Настя уже влюбилась. По-настоящему, сильно, и уже не мыслила своей жизни без этого молодого человека. Кирилл, судя по всему, тоже увлёкся ею всерьёз. Чем именно она его зацепила — оставалось загадкой, ведь он вырос в кругу интересных и образованных женщин, но факт оставался фактом: вскоре он сделал ей предложение. Возможно, им двигало желание поскорее обрести самостоятельность, стать взрослым, женатым мужчиной, который сам распоряжается своей жизнью.

 

Родители Кирилла отнеслись к выбору сына без особого восторга, но и открыто препятствовать не стали. Встреча будущих родственников получилась прохладной. Отец и мать Кирилла, люди опытные, сразу поняли, что за птица эта Анастасия. Однако они решили не вмешиваться, полагая, что сын и сам со временем разберётся и поймёт свою ошибку.

 

Но пока в дело вмешалась сама любовь. Настя искренне любила Кирилла, и он отвечал ей взаимностью, что сглаживало многие острые углы, а их хватало. Главной оказалась проблема материальная. Жить в шикарной квартире родителей Кирилла молодые не захотели — да их туда особо и не приглашали, — а о скромном жилье Настиных родителей речь и вовсе не шла. Оставался единственный вариант: снимать. И разумеется, не какую-то убогую однушку на окраине, а что-то приличное, а значит, дорогое. У Насти ещё оставались кое-какие средства от первого брака да украшения, которые можно было продать. Работать она, конечно же, не собиралась — жене сына такого человека бегать с подносом было просто неприлично, поэтому она сидела дома и занималась хозяйством.

 

Но и здесь возникли сложности. Кирилл оказался фанатиком здорового образа жизни. Он питался по какой-то сложной схеме, где учитывалась каждая калория, и строго соблюдал режим. Насте приходилось готовить для него диетические, идеально сбалансированные блюда и, чтобы не готовить отдельно, питаться тем же самым. Это было не только трудоёмко, но и, честно говоря, невкусно. Бедной женщине ничего не оставалось, как, пока муж на работе, баловать себя привычной едой, но делать это приходилось тайком. О походах в кафе или рестораны не могло быть и речи: во-первых, там готовили не так, как требовала система Кирилла, а во-вторых, после шести вечера они вообще не ели. В этом браке скучно стало уже самой Насте.

 

До поры до времени она терпела, ведь любила. И знала, что муж тоже её любит. Но вскоре выяснилось, что Кирилл питает слабость не только к здоровой пище, но и к другим молодым красивым женщинам. И это было уже серьёзно. Кто знает, с кем и как он общается на работе, ведь домой после неё он не всегда спешил. Только в те дни, когда по расписанию были совместные занятия в спортклубе, он возвращался вовремя. Насте приходилось видеть, как её законный супруг откровенно засматривается на других девушек, а с некоторыми и заговаривает. В его машине она находила тому подтверждения: женские вещи, не принадлежащие ей. Устраивать допросы с пристрастием она не решалась, потому что чувствовала: Кирилл к ней охладевает. Ему удобно жить с женщиной, которая создаёт уют и тратит на него свои деньги, но быть с ней единственной он явно не собирался.

 

Какое-то время Настя пыталась обманывать себя, убеждая, что муж ей верен. Потом, когда самообман стал невозможен, начались слёзы, скандалы, взаимные упрёки. Всё это закономерно привело к разрыву. А точкой невозврата стал случай в том самом фитнес-клубе, где они познакомились. Настя случайно застала мужа в раздевалке с какой-то девицей. Увиденное повергло её в такое бешенство, что она набросилась на обоих с кулаками, устроив грандиозный скандал. Администрации даже пришлось вызывать полицию, хотя никаких последствий, кроме моральных, это не имело. Кирилл же, собрав вещи, поставил точку жёстко и бесповоротно.

 

— Я не намерен терпеть твои истерики, — холодно говорил он, бросая в сумку свои вещи. — Дома можешь устраивать что угодно, но здесь ты меня опозорила перед всеми. Я в этот клуб много лет хожу, меня все знают и уважают. Куда я теперь покажусь?

 

Настя пыталась оправдываться. Голос её срывался на крик.

 

— А как ты мог в раздевалке с какой-то девкой? Что я должна была, по-твоему, сделать? У меня просто нервы не выдержали! Я же знала, что ты мне изменяешь!

 

— Знала — и молчала бы, — отрезал Кирилл. — Зачем эти концерты на публику? Но теперь, когда ты из меня посмешище сделала, я этого не прощу.

 

Впрочем, Настя и сама понимала, что их союз обречён. Они развелись. Этот второй брак, продлившийся три года, оказался даже несчастливее первого. И дело было даже не в том, как он закончился. Просто от первого мужа у Насти хоть что-то осталось. На второго же были потрачены и её собственные сбережения, и нервы, и годы жизни.

 

В один из дней Борис Андреевич и Татьяна Ивановна снова увидели на пороге своей квартиры дочь. Она стояла с сумкой, которая была заметно худее, чем в прошлый раз. Снова были слёзы, снова мать утешала, а отец удручённо вздыхал в стороне. Борис Андреевич искренне сочувствовал дочери, но в глубине души сомневался, что и этот горький опыт чему-то её научил. Он считал, что единственный для неё способ наладить жизнь — это немедленно найти нормальную работу, жить обычной жизнью, а не гоняться за призрачными миллионами. Только тогда, по его мнению, она могла бы встретить достойного мужчину и создать настоящую семью. Но Настя считала иначе.

 

Отец попытался завести разговор о работе.

 

— Настя, может, на фабрику к матери устроишься? — предложил он как-то вечером. — Хотя бы ученицей. Работа стабильная, зарплата нормальная, и перспективы есть.

 

— Какие перспективы, папочка? — Настя усмехнулась ему прямо в лицо с едкой иронией. — На гроб себе заработать? Спасибо, это не для меня. Ты же сам говоришь, что мне нужно выйти замуж за нормального человека. А где я его на швейной фабрике найду? Там же одни бабы работают. Если и есть один мужик, так к нему очередь из сотни таких же, как я, выстроится. Нет, пап, это не вариант.

 

Она снова устроилась официанткой, на этот раз в небольшой, но приличный ресторан. Она по-прежнему надеялась, что там ей встретится достойный мужчина, который захочет на ней жениться. Теперь она считала себя умудрённой опытом женщиной, которую не так-то просто обмануть. Но время шло, а подходящий кандидат всё не появлялся. За пару лет самостоятельной жизни у Насти случилось несколько романов, которые не привели ни к чему, кроме новых разочарований и горечи.

 

Спустя какое-то время в жизни Насти появился Денис. Знакомство произошло не в ресторане — она наконец-то усвоила, что такие места не приносят желаемого результата. Она увлеклась ночными клубами и дискотеками, рассудив, что там больше шансов на интересные знакомства. На одной из таких вечеринок она и встретила молодого человека, который показался ей вполне достойной партией. По каким причинам — осталось загадкой, но очень быстро они стали жить вместе. В этот раз Настя не торопилась заключать официальный брак. Возможно, и Денис не особенно настаивал. Они просто сожительствовали, называя это гражданским браком, и поселились в квартире Дениса, доставшейся ему от родителей.

 

Татьяна Ивановна переживала, пыталась отговорить дочь от этого шага, убеждала не уходить из дома.

 

— Настенька, ну зачем тебе это нужно? — уговаривала она дочь, заглядывая ей в глаза. — Если бы он собирался на тебе жениться по-настоящему, то давно бы сделал предложение.

 

— Мам, хватит с меня этих законных браков, двух штук, — отмахивалась Настя, складывая вещи в сумку. — Какой от них толк, ты мне скажи? Одни проблемы и разочарования. Мы поживём вместе, а там будет видно. Сейчас все так делают — сначала проверяют друг друга в быту. Мне бы и в первый раз, и уж тем более во второй так надо было поступить. Так что хватит с меня свадеб. Мы с Денисом и так прекрасно живём. А если что, всегда расписаться успеем. Он же не отказывается вроде.

 

— Да пусть попробует, — неожиданно поддержал дочь Борис Андреевич, махнув рукой. — Может, хоть на этот раз что-то путное выйдет. Хотя, честно говоря, сомневаюсь. Не тот это человек, с которым можно семью создать. Впрочем, как и сама наша Настя, — добавил он уже тише, для жены.

 

Поначалу молодые действительно жили прекрасно, по крайней мере, по их собственным ощущениям. Чем именно Денис зарабатывал на жизнь, оставалось загадкой, но Настя вскоре с работы уволилась. Их время проходило в бесконечных развлечениях, ночных клубах и дискотеках. Настя была в полном восторге от такой жизни. Родителей же это всерьёз тревожило. Они чувствовали, что ничем хорошим это не кончится. Борис Андреевич вообще подозревал, не связан ли их почти что зять с какими-то тёмными делами. На что они живут, если оба не работают, а денег у родителей не просят? Чувствовалось в этом что-то нечистое. Он боялся, как бы Денис не втянул Настю в свои сомнительные делишки. Но с женой своими опасениями старался не делиться — видел, что Татьяна Ивановна и так места себе не находит. Впрочем, она и сама, наверное, о том же думала и частенько вслух надеялась, что Денис с Настей разойдутся.

 

— Хорошо хоть не расписались, — говорила она мужу за ужином. — Тут Настя молодец, сообразила. Видимо, чувствовала, что с таким лучше не связываться надёжно.

 

— Ты права, конечно, — соглашался Борис Андреевич. — Только вот лучше бы она уже поскорее с ним развязалась. Мне этот её гражданский брак тоже ох как не нравится.

 

Ситуация изменилась, когда Настя неожиданно забеременела и, к удивлению многих, решила рожать. Для родителей это стало настоящим лучом надежды.

 

— Ну наконец-то, — Татьяна Ивановна всплакнула от радости, узнав новость. — Я уж думала, никогда внуков не дождёмся. Теперь Настька остепенится, никуда не денется. Ей ведь уже тридцать скоро, не девочка. А ребёнок появится — и ответственность появится, и смысл жизни.

 

— Очень на это надеюсь, — вздохнул Борис Андреевич. — Мы-то на неё давно никакого влияния не имеем. Может, хоть ребёнок что-то изменит.

 

Для самой же Насти, как выяснилось, новость о беременности стала скорее проблемой, чем радостью. Денис воспринял известие без особого восторга. Беременная сожительница — это уже совсем не та беззаботная девушка, с которой он начинал отношения. О клубной жизни теперь придётся забыть. А ребёнок — это бесконечные заботы и немалые расходы. Между ними начались постоянные ссоры, и Настя надеялась только на то, что рождение малыша изменит Дениса, заставит его повзрослеть и остепениться.

 

Ещё до родов она завела разговор о том, что хорошо бы узаконить отношения.

 

— Извини, но я не какой-то там трудный подросток, — отрезал Денис, когда Настя робко заикнулась о загсе. — И ты тоже, между прочим, не девочка. Тебе не стыдно будет с таким животом по загсам ходить? Мне вот, например, стыдно. Давай подождём, пока наше произведение на свет появится. А там уже и подумаем.

 

— Что значит — подумаем? — вспыхнула Настя. — Думать надо было раньше, а сейчас уже о ребёнке надо думать, о его благе. Почему он должен незаконнорождённым появляться?

 

— Об этом тебе надо было думать. И именно до того, как это самое произведение зачинать, — жёстко ответил Денис. — Я пока вступать в брак не собираюсь. Хочешь как хочешь.

 

Настя ничего не могла поделать. Не могла же она выйти замуж без жениха.

 

Когда она вернулась из роддома с маленькой Машенькой на руках, Денис уже не скрывал своего раздражения и полного безразличия к ребёнку. Настя поначалу надеялась, что он привыкнет, изменится, увидев дочку. Но оказалось, что Денис в это время был занят совсем другим — он продавал квартиру. Получив деньги, он просто исчез, даже не дождавшись, пока новорождённую дочь зарегистрируют по месту жительства. Настя осталась одна с ребёнком на руках и вернулась к родителям, потому что идти ей было больше некуда.

 

Борис Андреевич и Татьяна Ивановна, как ни странно, поначалу даже обрадовались такому повороту. Денис им никогда не нравился, а внучку они полюбили сразу и всем сердцем. Они были счастливы, что Настя с Машей будут теперь жить с ними. Родители без колебаний освободили для них свою спальню, а сами переселились в проходную комнату. Настя восприняла это как должное: она искренне считала, что они обязаны были так поступить. Ведь своя комната нужна ей, матери с ребёнком, а не им, пожилым людям. И вообще, зря они продали ту материнскую комнату в коммуналке — была бы сейчас у неё своя отдельная квартира, а ещё лучше, если бы они сами туда переехали, оставив эту ей. Так же, без тени благодарности, она принимала и помощь родителей, которые с первых же дней практически полностью взяли на себя заботу о малышке. Настя была убеждена, что они обязаны заботиться не только о внучке, но и о ней самой.

 

Три неудачных брака и возраст, приближающийся к тридцати, нисколько не изменили Настю. Она осталась той же избалованной эгоисткой, какой была всегда, но теперь к этому добавилась ещё и горькая озлобленность на весь мир. Главными виновниками всех своих несчастий она считала родителей, о чём и заявляла им ежедневно. Раз уж они не сумели обеспечить ей счастливую жизнь, то пусть теперь хотя бы обеспечивают её во всём остальном. Родители продолжали работать, потому что содержание дочери и внучки полностью легло на их плечи. Настя не получила никаких декретных выплат, потому что нигде официально не работала, на алименты тоже рассчитывать не приходилось — отец ребёнка бесследно исчез. Сама же она выходить на работу не собиралась, ссылаясь на то, что у неё маленький ребёнок. Заботиться о дочке она не умела и не хотела учиться. Кормить грудью не стала, в поликлинику носить отказывалась, а сидя дома с малышкой, просто лежала на диване или смотрела телевизор. Если Маша начинала плакать, Настя не пыталась её успокоить, а раздражённо кричала на неё или, в лучшем случае, выносила к родителям.

 

— Успокойте её уже кто-нибудь! — орала она из комнаты, когда детский плач становился невыносимым. — Я больше не могу это слушать! С этим ребёнком явно что-то не то, она орёт целыми днями!

 

— Настенька, что ты говоришь? — Татьяна Ивановна забирала внучку на руки, пытаясь её укачать. — Ребёнок кричит, потому что ты её неправильно кормишь. Врачи же сказали, что эта смесь ей не подходит. Купи другую, как тебе рекомендовали. И режим хоть какой-то надо соблюдать, а ты чуть что суёшь бутылку, даже не подогрев как следует. У малышки животик болит, вот она и плачет.

 

— Ах, ну корми тогда сама, если такая умная, — огрызалась Настя, затыкая уши подушкой. — И отстань от меня, у меня сил уже нет ни на что.

 

Видя такое вопиющее безразличие к ребёнку, Татьяна Ивановна приняла тяжёлое решение — уволиться с работы. Она понимала, что это серьёзно ударит по семейному бюджету, но материнское сердце обливалось кровью от жалости к маленькой Машеньке. Оказалось, что когда родителей нет дома, Настя запросто могла уйти по своим делам, оставив грудного ребёнка одного на несколько часов.

 

— Да что с ней сделается? — невозмутимо отвечала она на возмущённые вопросы матери. — Она же ещё не ходит, не ползает, лежит себе в кроватке. Ну поорёт лишний час — не лопнет же.

 

— Настя, может, тогда ты на работу устроишься? — осторожно предложила Татьяна Ивановна. — Хотя бы на полдня. Я теперь дома, с Машей посижу. Денег-то совсем не будет, ты понимаешь? Что мы делать станем? Я не говорю, чтобы ты нам с отцом помогала, но хоть на себя зарабатывать будешь.

 

— Ой, спасибо, мамочка, что хоть этого не требуешь, — ядовито усмехнулась Настя. — Не хватало мне ещё вам помогать после того, как вы мне всю жизнь, считай, испоганили. И не делай такие удивлённые глаза. Это вы виноваты, что я не смогла нормально выучиться, профессию получить. Из-за вас я вынуждена была замуж выскакивать то за старика, то за бабника. А теперь ты предлагаешь мне через полгода после родов идти работать? Кем, интересно? Уборщицей? Подносы таскать я сейчас не могу, посуду мыть — тоже. Я вообще так себя чувствую, будто каждый день по двенадцать часов пашу. Утром просыпаюсь — и уже разбитая. Денег нет, говоришь? А я тут при чём? Вы с отцом сколько без меня прожили? Могли бы и заработать, и накопить. И вообще, прекрати мне нервы трепать. Я и так еле живая.

 

Осознав, что мать теперь постоянно будет дома, Настя внутренне возликовала. Теперь можно окончательно переложить на неё все заботы о ребёнке. Она и раньше особенно не напрягалась, но хотя бы днём приходилось иногда поглядывать за Машей. Теперь же она целыми днями либо смотрела телевизор, либо болтала по телефону, совершенно не реагируя на плач дочери. Когда же шум начинал её раздражать, она принималась кричать уже на Татьяну Ивановну.

 

— Мать, ты оглохла там, что ли? — доносилось из комнаты. — Ребёнок орёт уже полчаса! Заткни её наконец!

 

— Анастасия, но мне же обед готовить надо, — пыталась оправдываться Татьяна Ивановна.

 

— Иди тогда на кухню, готовь сама, а я Машей займусь, — бросала Настя, даже не думая вставать с дивана.

 

— Так возьми её с собой на кухню, пусть у тебя там орёт, — устало предлагала мать.

 

— Когда она рядом с тобой, она спокойнее, — отмахивалась Настя. — Она только надо мной издевается специально.

 

Ни материнский инстинкт, ни чувство ответственности так и не проснулись в Насте. Она по-прежнему оставалась эгоцентричным ребёнком, только теперь у неё был свой собственный ребёнок, на которого ей было глубоко наплевать.

 

Вскоре Настя начала всё чаще исчезать из дома. Она могла взять деньги, сказав, что идёт за продуктами, а возвращалась поздним вечером, а то и под утро — разумеется, без продуктов и частенько навеселе. Родители с ужасом понимали, что дочь окончательно катится по наклонной, и повлиять на это они уже бессильны. На любые замечания она реагировала одинаково — требовала оставить её в покое, и эти требования почти всегда сопровождались отборной бранью. Борис Андреевич с трудом сдерживался, и Татьяне Ивановне стоило немалых усилий успокаивать его.

 

— Не надо, Боря, — уговаривала она мужа, кладя руку ему на плечо. — Хоть ты не обостряй, прошу тебя. Не говори ей ничего. Она устала, ты же видишь.

 

— От чего она устала? — взрывался отец. — От того, что валяется на диване и слушает детский плач? До чего она хочет довести нас и собственную дочь?

 

— Я верю, что скоро всё образуется, — с надеждой говорила Татьяна Ивановна, хотя в голосе её уже не было прежней уверенности. — Она тяжело переживает неудачи. Не каждая женщина способна спокойно перенести, когда её бросают. Да ещё так подло, как этот Денис, да и все предыдущие... Плюс роды нелёгкие. У неё, скорее всего, послеродовая депрессия, ничего удивительного.

 

— Депрессия? — Борис Андреевич усмехнулся с горечью. — Того, кто этот термин придумал, я бы самого поселил в одну квартиру с такой вот «депрессивной» и посмотрел, что бы он запел. Откуда у неё депрессия? Если больна — пусть идёт лечиться.

 

— Потерпи ещё немного, — просила жена. — Вот увидишь, она одумается. Просто сейчас ей тяжело. Она ещё не осознала себя матерью. Скоро всё наладится.

 

— Пока наладится, я это увижу разве что из окна психиатрической больницы, — отмахивался Борис Андреевич. — Делай что хочешь, но я больше терпеть не намерен. Я на неё, на дочь родную, уже смотреть не могу, не то что разговаривать. Если она не изменится, я найду на неё управу. Всю жизнь ей потакали, ждали, когда поумнеет, и вот тебе результат. Но этому скоро придёт конец.

 

Случай вмешаться представился скорее, чем он ожидал. Возможно, Борис Андреевич действовал слишком жёстко, но и поступить иначе в тот момент было трудно. Вернувшись утром с ночной смены, он вошёл в квартиру и первым делом услышал жалобный, надрывный плач ребёнка. Жена, как выяснилось, с утра пораньше ушла на рынок. Внучка лежала в их комнате и захлёбывалась криком, а Настя преспокойно спала в своей, не обращая на это никакого внимания. Борис Андреевич решительно шагнул в комнату дочери и остановился на пороге, брезгливо поморщившись. Воздух в небольшом помещении был тяжёлым, спёртым, с отчётливым запахом перегара.

 

— Ты что творишь, дрянь такая? — он схватил Анастасию за плечо и рванул на себя. — Вставай немедленно! Ребёнок орёт, ты слышишь?

 

— А пошёл ты со своим ребёнком, — пьяно пробормотала Настя, переворачиваясь на другой бок и попытавшись лягнуть отца ногой. — Отвали...

 

— Ну, гадина, ты доигралась, — процедил Борис Андреевич. — Хватит мне терпеть твои выходки.

 

Он рывком стащил дочь с кровати и, не обращая внимания на её вялые попытки сопротивляться, потащил в ванную. Там он сунул её голову под кран с холодной водой, пытаясь привести в чувство. Настя взвизгнула, забилась, царапая ему руки, и, извернувшись, полоснула ногтями по запястью. От неожиданности отец ослабил хватку, и ей удалось вырваться. С диким визгом, выкрикивая ругательства, она вылетела в коридор.

 

— Урод проклятый! — орала она, сжимаясь и глядя на отца с ненавистью. — Чтоб ты сдох! Я тебя в тюрьму посажу за такое! За избиение!

 

Она бросилась на него с кулаками, но Борис Андреевич, не выдержав, размахнулся и влепил ей такую пощёчину, что девушка отлетела к стене и сползла на пол, схватившись за губу.

 

В этот момент щёлкнул замок входной двери. Татьяна Ивановна, ещё на лестнице услышавшая крики, влетела в прихожую, уронив сумки. Она застыла на пороге, переводя взгляд с мужа на дочь. Настя сидела у стены, размазывая по лицу кровь, смешанную с водой и слезами.

 

— Боже мой... — выдохнула Татьяна Ивановна. — Что здесь происходит? Боря, почему Настя вся мокрая? Настенька, откуда кровь?

 

— Он меня избил! — зашлась в рыданиях Анастасия.

 

— Как избил? — мать повернулась к мужу, в глазах её был ужас. — Боря, скажи мне, что случилось?

 

— Я сделал то, что нужно было сделать двадцать пять лет назад, — жёстко ответил Борис Андреевич, тяжело дыша. — Мне надоели выходки этой дряни. Я больше не намерен это терпеть.

 

— Что ты говоришь?! — Татьяна Ивановна шагнула к нему. — Тебя собственная дочь раздражает? Это неудивительно, ты никогда никого, кроме себя, не любил! Зачем ты её избил?

 

— А ты знаешь другие методы воздействия? — вскипел он. — Ты видела, что она пьяная спит, пока ребёнок в нашей комнате надрывается? И что я должен был, по-твоему, сделать? Пойти купить ей пивка, поцеловать в пятку и благословить на новые сутки гулянок? Я не сомневаюсь, что ты именно так бы и поступила, если бы я позволил. Но я больше не позволю! Хватит! Эта дрянь позорит нас с самого рождения. Но мы ладно, переживём. Она же собственную дочь мучает, а ты ей потакаешь!

 

— Не смей так говорить! — перебила его Татьяна Ивановна. — Настя — наша дочь! Настенька, иди вытрись, переоденься, не сиди на полу. Покажи, куда он тебя ударил, откуда кровь...

 

— Отлично, — Борис Андреевич горько усмехнулся. — Любящая мамаша в своём репертуаре. Давай, зализывай ей раны. Потом завтрак приготовь и отпусти погулять. Тебе же всё равно делать нечего. Ты и с ребёнком посидишь. Одну уже вырастила, теперь внучку калечить будешь. — Он перевёл дыхание и добавил уже спокойнее, но твёрдо: — Только учтите, дамы, я этому положил конец. Слышишь, Таня? Я с ночной смены, я устал. Сейчас я иду спать. И чтобы, когда я проснусь, этой дряни в доме больше не было. Совсем. Ребёнка пусть оставит, а сама пусть убирается.

 

— Ты с ума сошёл? — поражённо выдохнула Татьяна Ивановна. — Куда она пойдёт? Ты гонишь нашу дочь из дома?

 

— Да, ты всё правильно расслышала, — подтвердил он. — Чтобы её здесь не было. Иначе я сегодня же напишу заявление в опеку. И тогда всё будет гораздо хуже. Её лишат материнства, Машу заберут в детский дом. А нам с тобой, возможно, опекуны на хвост сядут, как никчёмным родителям. Ты этого хочешь? Чтобы твоя внучка в детдоме росла?

 

— Ты... ты что такое говоришь? — Татьяна Ивановна покачала головой, но голос её окреп. — Послушай меня. Ты можешь выгнать Настю, это твоё право. Но учти: я уйду вместе с ней. Она не бросит ребёнка, а я не брошу своего ребёнка. Я буду с ней до конца. Так что иди спать. А когда проснёшься, нас троих здесь уже не будет.

 

— Да он, наверное, только этого и ждёт, — ядовито вставила Настя, поднимаясь с пола и вытирая лицо рукавом. — Спасибо, мама, что ты меня не предаёшь. Пойдём вместе. Пускай тут хоть сдохнет один, пусть лежит, пока соседи вони не учуют. Хотя от него и сейчас, кроме вони, ничего нет.

 

Борис Андреевич бросил на жену ледяной взгляд. В нём не было притворства или наигранной злости — только холодная решимость человека, чьё терпение лопнуло окончательно.

 

— Уйдёшь, говоришь? — произнёс он тихо и раздельно. — Я никого не держу. Но если уйдёшь, обратно не вернёшься. Запомни это.

 

Вот тогда-то и были сказаны те самые последние слова, после которых примирение стало почти невозможным. Борис Андреевич развернулся и ушёл в бывший «Настин угол», где теперь стояла его кровать. Он лёг, не раздеваясь, и какое-то время прислушивался к приглушённым голосам и возне в квартире. Слов было не разобрать, и он сам не заметил, как провалился в глубокий, тяжёлый сон — слишком вымотала его ночная смена.

 

Проснулся он позже обычного и сразу почувствовал неладное. В квартире стояла неестественная тишина. Борис Андреевич обошёл комнаты — жена и дочь действительно ушли. Забрали большую часть вещей — своих и детских. Он заглянул в тайник, где хранились их сбережения. Деньги исчезли все, до копейки. Какое-то время он стоял посреди опустевшей комнаты, чувствуя, как внутри закипает горькая обида.

 

— Таня, что же ты наделала... — пробормотал он вслух.

 

Несколько раз он порывался схватить телефон, позвонить жене, сказать, чтобы возвращалась, забирала внучку и приезжала обратно. Но каждый раз останавливал себя. Он понимал: если позвонит, жена вернётся только вместе с дочерью. А Настю он больше видеть не желал. И Борис Андреевич решил ждать. Пусть всё идёт своим чередом, посмотрим, чем это кончится.

 

Татьяна Ивановна, выйдя из дома с вещами, дочкой и внучкой, старалась не подавать виду, что растеряна. Напротив, она была необычно решительна и энергична. Даже Настя, похоже, опешила от такой резкой перемены и пока вела себя тихо, без привычных выпадов.

 

— Куда мы теперь, мам? — спросила она, когда они остановились на улице, оглядываясь по сторонам. — Может, не надо было уходить? Побуянил бы и успокоился.

 

— Нет, дочка, — твёрдо ответила Татьяна Ивановна. — Так нельзя. Мы не должны показывать слабость. Пусть знает, что его власть над нами кончилась. Снимем номер в гостинице, поживём пока там.

 

— Здорово! — Настя оживилась. — Мам, ты молодец, хорошо придумала. Точно, пусть знает, что с нами так нельзя.

 

Татьяна Ивановна с радостью отметила, что дочь разговаривает с ней ласково, почти по-дружески. «Всего-то и нужно девочке — нормальное человеческое отношение, сочувствие, — подумала она. — А Борис своими криками всё портит. Вот мы сейчас заживём с Настей хорошо, и он поймёт, что строгостью ничего не добьёшься».

 

Увы, Настиной покладистости хватило ненадолго. Они сняли недорогой номер в дешёвой гостинице, и едва переступив порог тесной комнатушки с двумя узкими койками, девушка скривилась.

 

— Это что за конура? — брезгливо поморщилась она. — Тоже мне отель. Общага для бомжей.

 

— Что поделаешь, зато дёшево, — вздохнула Татьяна Ивановна. — На шикарные апартаменты у нас денег нет. Поживём пока здесь, потом снимем маленькую квартиру. И на работу тебе придётся устраиваться. Моих сбережений ненадолго хватит. Я буду с Машей сидеть, а ты поищешь работу.

 

— Ловко придумано, — Настя усмехнулась. — Это почему это ты с ребёнком сидеть будешь? Мать — я. Я и буду сидеть. А ты работай.

 

— Настя, ну какая работа в моём возрасте? — устало возразила Татьяна Ивановна. — Кто возьмёт женщину, которой на пенсию скоро? Тебе легче устроиться. К тому же я видела, как ты за Машей ухаживаешь...

 

— Ах, началось! — вспыхнула Настя. — Теперь ты мне будешь выговаривать? Бить хоть не будешь, как папаша? — Она демонстративно потрогала ссадину на губе.

 

Татьяна Ивановна сразу почувствовала вину и смешалась.

 

— Глупости не говори, — пробормотала она. — Но с работой тебе правда проще. Я даже не знаю, куда мне идти. Пойми, женщин моего возраста никуда не берут.

 

Решительность, с которой она уходила из дома, быстро таяла. Татьяна Ивановна поняла, что надеяться на скорую перемену в дочери было наивно.

 

Так и вышло. Квартиру они сняли довольно быстро — маленькую, однокомнатную, с минимумом мебели и без бытовой техники. Выбор был невелик, а денег хватало только на такое жильё. Настя скандалила каждый день, обвиняя во всём мать, отца, весь белый свет и даже собственную дочь. Работать пошла Татьяна Ивановна — перебирать гнилые овощи на холодном, вонючем складе. Целыми днями она сидела в сыром, плохо освещённом помещении, среди гнили и плесени, думая о маленькой Машеньке. Возвращаясь домой, едва успев вымыть руки, она хватала голодную, мокрую, обессилевшую от плача внучку. Делать замечания Насте было бесполезно — любое слово приводило к новому скандалу, на который у Татьяны Ивановны уже не оставалось сил. Всё чаще она ловила себя на мысли, что муж, вероятно, был прав. Надо было выгнать только Настю, а самим остаться дома. Но как? Настя ни за что не отдала бы Машу — она прекрасно знала, как давить на жалость.

 

Борис всё не звонил. Прошло два месяца, три...

 

— Неужели ему совсем всё равно? — с горечью думала Татьяна Ивановна, лёжа без сна на продавленном диване. — Где мы, что с нами? Если бы он сейчас позвал, я бы схватила Машу и побежала домой. И ничего бы Настя не сделала. А теперь... Не кончится это добром.

 

Кончилось всё трагически. Вернувшись однажды с работы, измученная, с ноющей спиной, Татьяна Ивановна застала дочь на кухне. Настя сидела за столом, перед ней стояла початая бутылка, и она равнодушно смотрела в одну точку, не обращая внимания на надрывный плач Маши, доносившийся из комнаты. Что-то оборвалось внутри матери. Она влетела на кухню и закричала, уже не сдерживаясь:

 

— Что же ты творишь, дрянь! Отец был прав! Ты как хочешь, а я забираю ребёнка и ухожу домой! А ты... если появишься...

 

Она не договорила, размахнулась и влепила дочери звонкую пощёчину.

 

Настя вскочила, в глазах её вспыхнула злоба.

 

— Ах, вот как? — зашипела она. — Шлялась целый день, а теперь бить меня пришла?

 

— Да! — выкрикнула Татьяна Ивановна.

 

— А думаешь, у меня рук нет? — Настя рванулась к матери. — Домой ты вернёшься? Да проваливай, беги! Но Машу я тебе не отдам! Вы мне всю жизнь искалечили, и её так же хотите воспитать? Не позволю!

 

Она схватила мать за плечи и с силой отшвырнула от себя. Кухня была крошечной, Татьяна Ивановна не удержала равновесия, поскользнулась и, падая, ударилась виском об угол стола.

 

Вечером Борису Андреевичу позвонили из больницы. Сообщили, что его жена погибла. На похоронах он стоял у гроба, не в силах сдержать слёз, и винил во всём только себя. Если бы он тогда не выгнал их, если бы не дал уйти, если бы на следующий день вернул... Таня была бы жива. А теперь — ничего не исправить. Жена в могиле, дочь в камере предварительного заключения. Её ждёт суд и, скорее всего, тюрьма. Внучку временно определили в детский реабилитационный центр, но сотрудники опеки заверили, что он сможет оформить опеку.

 

— Только справитесь ли вы? — участливо спросила женщина из органов опеки, глядя на пожилого мужчину. — Вы один, работаете, а девочке нет ещё и года. Это очень тяжёлый труд.

 

— Справлюсь, — твёрдо ответил Борис Андреевич. — Не отдавать же единственную внучку в детский дом. У меня никого больше не осталось. А насчёт работы... Няню найму. Это не проблема.

 

Участвовать в судьбе дочери он наотрез отказался. Её обвиняли в причинении смерти по неосторожности, адвокат пытался с ним связаться, но Борис Андреевич даже слушать не захотел.

 

— Мне всё равно, сколько ей дадут, — сказал он жёстко. — Нет у меня больше дочери. Передайте ей так: у моей внучки нет матери.

 

Анастасию лишили родительских прав, и Борис Андреевич без особых сложностей оформил опекунство над Машенькой. Он нашёл хорошую няню — опытную женщину с медицинским образованием, которая присматривала за девочкой, пока он был на работе. А вечерами и в выходные он сам ухаживал за внучкой, и не было для него теперь большего счастья, чем укачивать её на руках, напевая ту самую колыбельную, которую когда-то пела Таня их маленькой Насте. Машенька, глядя на деда своими ясными глазками, улыбалась ему ангельской улыбкой, так похожей на улыбку его покойной жены. И в эти минуты Борису Андреевичу казалось, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается, и ради этой крошечной девочки стоит жить дальше.