Доктор два года рыл могилы, не помня себя. А когда на похоронах нагнулся над гробом, похолодел от увиденного

Копать землю в июньскую жару — занятие изматывающее. Лопата вгрызалась в песчаную, жёсткую и пересохшую почву с таким трудом, словно та не желала поддаваться, а острый край то и дело тупился о мелкие камни. За час изнурительной работы доктору удалось вырыть яму только до уровня колен, хотя до нужной глубины было ещё далеко. Он тяжело отфыркивался, сплёвывал налипшую на губы пыль, движения его становились всё медленнее, и в конце концов он выбился из сил окончательно. Но даже тогда не бросил лопату — продолжал выбрасывать землю наверх, напрягая натруженные, покрытые мозолями руки.

На двоих помощников, что сидели в теньке под деревом, он не рассчитывал. Миша и Гога с самого утра успели изрядно набраться, и теперь, тихо переговариваясь, вели свою неторопливую беседу.

— Вот однажды случай вышел, — начал Миша, тощий, похожий на ходячий скелет, и облизнул пересохшие губы. — Копал я, значит, могилу на другом конце кладбища. Ну, копал, копал, копал и выкопал. В жизни не догадаешься, что я тогда откопал.

— И что ты там откопал? — не выдержал Гога, пухлый, как колобок, и нетерпеливо перебил его. — Хватит уже мямлить, говори прямо, если начал.

— А я и говорю. Выкопал я чемодан такой металлический, на замке. Сломал его, а там внутри — деньги. Доллары, представляешь? Пачки целёхонькие, одна к одной. И ещё цацки какие-то: телефон и пистолет. Здоровенный, блестящий. Я так думаю, из такого если в упор выстрелить — не только человека, слона завалишь.

— Да ври больше, — плюнул Гога, махнув рукой. — Пистолет он нашёл, доллары. Стал бы ты здесь сейчас сидеть, если бы правда такое нашёл?

— А вот и правда, истинный крест, — Миша осенил себя широким крестом. — Я чемодан тот схватил и бежать. Спрятал его в старом склепе, думал, позже вернусь. А потом так вышло, что там земля провалилась, ну, и всё. Пропали и денежки, и побрякушки эти. Так и не пригодилась мне жизнь безбедная.

[Реклама]

— Да уж, история печальная, — Гога хмыкнул и отпил из фляжки. — Но та, где ты с Борисом Николаевичем выпивал, мне больше нравится. Гога любил при случае ткнуть приятеля в его же выдумки, напоминая о самых нелепых из них.

— С каким ещё Борисом Николаевичем? — Миша нахмурился.

— С Ельциным, с каким же ещё. Сам уже и забыл, что врёшь?

Миша сердито зыркнул на товарища и обиженно насупился.

— Ничего я не вру, — ответил он, поправив воротник рубахи. — Был у нас на заводе мастер, Ельцин Борис Николаевич. Вот с ним мы каждую пятницу и выпивали.

Гога рассмеялся, но веселье его прервал грозный окрик смотрителя, который, как всегда, подоспел в самый неподходящий момент.

— Так, мужики, кончайте базар разводить! — гаркнул Пётр Ильич на Мишу и Гогу, остановившись перед ними. — Чего это доктор один горбатится, а вы тут лясы точите, прохлаждаетесь? Если работать не хотите, выход вон там, за воротами, быстро найдёте.

— Пётр Ильич, ты чего? — Гога развёл руками, как бы оправдываясь, и потянулся за лопатой. — Мы просто передохнуть решили, минуту всего.

— Ничего, сейчас покойника привезут, а могила не готова. Давайте шевелитесь в темпе вальса, ребята. Мне из-за вас очередной нагоняй получать совсем не улыбается.

Доктор выбрался из ямы, умылся из пластиковой бутылки, отфыркиваясь, и присел на рыхлую кучу земли. Пётр Ильич примостился рядом, достал пачку сигарет и молча протянул ему. Доктор не отказался, взял одну, прикурил от спички, которую чиркнул смотритель.

— Слушай, док, — пробормотал Пётр Ильич, прищурившись и глядя куда-то вдаль. — Тут дело к тебе есть.

— Какое? — доктор выпустил струю дыма, ожидая ответа.

— Да знакомая одна обратилась. Внучка у неё руку сломала, а хирург, пьяница полоумный, гипс вовремя не наложил. Ну, кости и срослись неправильно. Теперь вот пальцы не шевелятся. Девчонка ни писать, ни ложку держать не может. Им бы по уму-то в частную больницу обратиться, да бедные они, денег нет. Посмотрел бы ребёнка.

Доктор медленно повернул седую голову и, чуть прищурившись, посмотрел на смотрителя.

— Ну что ж, посмотрю, — ответил он спокойно. — Не в первый раз, что ли? Ты её сюда приведёшь или как?

— Э, нет, нет, — замахал руками Пётр Ильич, оглядываясь по сторонам. — Ни в коем случае. Я вот тут тебе одежду принёс: рубашку, брюки. Оденешься и сам сходишь. Тебя там уже ждут. И ещё жена моя Любаша пирогов тебе прислала. Её после твоей терапии и не узнать, на спину совсем не жалуется, работает спокойно.

— Ну и слава богу, — доктор чуть заметно улыбнулся уголками губ. — Рад слышать.

Он хотел было снова взяться за лопату, но Пётр Ильич велел ему идти в сторожку, отдохнуть перед походом в город. Доктор прибираться не стал, оставил инструмент, перешагивая через старые, заросшие травой могилки, направился к видневшемуся за деревьями покосившемуся домику с шиферной крышей.

Личность его была окутана мраком. Никто не знал ни настоящего имени, ни фамилии, ни даже отчества. Доктор — и всё. Так называл себя он сам, так называли его и те, кто с ним хоть немного был знаком. С тех пор, как он обосновался на кладбище, прошло около двух лет. И как-то само собой обнаружилось, что он умеет не только рыть могилы да собирать мусор, но ещё и ловко вправлять вывихи и переломы, мастерски делать массаж и много чего другого по медицинской части. Поначалу о нём знали только бездомные, которые держали его за своего, но потом слухи пошли дальше. Некоторые горожане, отринув брезгливость и предрассудки, потянулись в кладбищенскую сторожку за помощью к безотказному доктору. Он принимал всех, был неболтлив, сдержан и к деньгам равнодушен: брал ровно столько, сколько давали, а порой и вовсе помогал за еду или одежду. Так он стал в какой-то мере местной знаменитостью, хотя сам был этому совсем не рад и частенько ворчал, что покоя ему не дают.

Перекусив и переодевшись в принесённую Петром Ильичом одежду, доктор отправился по адресу. До нужного дома он добирался дворами, выбирая такие пути, чтобы никто не увидел. Инстинктивно, сам того не осознавая, он будто прятался от кого-то, но от кого — никак не мог понять. Все эти два года он словно жил в тени какой-то невидимой угрозы, как под грозовой тучей, и ко всему относился с подозрением. Постоянный стресс выматывал его до такой степени, что доктора порой мучили припадки, похожие на эпилептические. Он вскрикивал от резкой головной боли и зажмуривал глаза, в которых загорались яркие огненные всполохи — «выстрелы», как называл он их сам. Эти вспышки приносили с собой какие-то смутные воспоминания из прошлого — такие туманные и размытые, что он не мог разобрать ничего конкретного. Мелькали лица, шептались незнакомые голоса, проносились интерьеры чужих помещений. Доктор пытался сопоставить эти обрывки, свести их воедино, чтобы добраться до разгадки тайны своего прошлого, но ничего не получалось. Ночами он почти не спал. От бессонницы лицо его осунулось, кожа сморщилась и обвисла, так что если бы кто-то из прошлой жизни и встретил его на улице, то вряд ли узнал бы — настолько изменился доктор за эти долгие и безрадостные два года.

С этими мыслями он добрался до невысокой хрущёвки, поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка. За дверью раздался сердитый старческий голос, поинтересовавшийся, кто пожаловал и что ему нужно. Доктор спокойно ответил, что он от Петра Ильича, и дверь тут же открылась: сухонькая бабушка, мгновенно сменив гнев на милость, засияла, словно начищенный медный таз.

— Ну, слава тебе господи, — засуетилась она, пропуская гостя в коридор. — Вы только не разувайтесь, не разувайтесь, проходите сюда, в комнату. Спасибо вам огромное.

Он вошёл в небольшую комнату, которую бабушка назвала залом, и с порога улыбнулся девочке, что сидела на диване, съёжившись в комок.

— Привет, — сказал он мягко. — Как тебя зовут?

— Здравствуйте, — ответила девочка хмуро и инстинктивно прижала к себе правую руку, словно защищая её.

— Марина, ты меня не бойся, я пришёл помочь тебе, — доктор говорил ласково, стараясь её успокоить. — Дай-ка мне посмотреть твою руку.

[Реклама]

Девочка неуверенно протянула ладонь, и он принялся её разглядывать, осторожно ощупывая пальцы и запястье. Прошло несколько минут, прежде чем он выпрямился и повернулся к бабушке.

— Ничего страшного, — сказал он спокойно. — Костная мозоль ещё не успела как следует сформироваться, это нам на руку. Вы сейчас сходите в аптеку, купите гипсовый бинт, а я пока руку подготовлю.

Бабушка, не задавая лишних вопросов, быстро собралась и вышла. Доктор уложил Маринину руку на стол и, не мешкая, одним резким, но точным движением вправил сломанные кости. Девочка даже пискнуть не успела — всё произошло так быстро и ловко, что она просто моргнула, не поняв, что случилось. Сразу после этого доктор дал ей выпить обезболивающее снотворное, которое принёс с собой.

— Ну вот и всё, — выдохнул он, аккуратно накладывая гипс на руку уже засыпающей Марины. — Дело-то, в общем-то, нехитрое, а вот врача этого вашего судить надо. Ещё немного промедлить — и без серьёзной операции не обошлось бы. Так что пусть ваша Марина походит месяц с гипсом, но вы смотрите, чтобы никаких нагрузок, игр подвижных не было. К сентябрю всё заживёт как надо.

Он закончил накладывать гипс, и в этот момент в дверях показалась Антонина Сергеевна — она уже вернулась из аптеки и стояла, сжимая в руках кулёк с бинтами.

— Ой, я даже не знаю, как вас благодарить, — вымолвила она, вытирая слёзы уголком платка. — Такое дело вы нам сделали. Я тут немного собрала, чем богата, уж не обессудьте, возьмите.

— Не надо денег, — доктор решительно отодвинул её руку. — А вот от чайку бы не отказался, если угощаете.

— Да что там чай-то, — всплеснула руками бабушка. — Я вас сейчас обедом накормлю. Идёмте на кухню.

Он с аппетитом уплетал макароны с котлетами, а Антонина Сергеевна всё подкладывала ему добавку, приговаривая что-то благодарное. Как и многие до неё, она не удержалась от любопытства: стала расспрашивать, кем он был раньше, где учился, как его зовут на самом деле.

— А нету имени, — отозвался доктор, отправляя в рот очередную ложку. — Доктор — и всё тут.

— Да как же так может быть, чтобы у человека имени не было? — бабуля искренне удивилась. — Как же вы жили? Судя по вашим умениям, учились где-то, значит. Что же с вами случилось-то, если не секрет?

Доктор отхлебнул чай, вытер губы салфеткой и ненадолго задумался.

— Да кто же его знает, что со мной случилось, — произнёс он наконец глухо. — Нашли меня бездомные, всего в крови, полуживого. На шее рана, голова пробита. Ну, выходили как-то. Я у них и остался, потому что податься-то больше некуда. Потом с Петром Ильичом познакомился, он мне работу предложил. Вот так и живу потихоньку. А что до прошлого и умений моих — кто его знает, кем я раньше был. Теперь просто все доктором кличут, да я и не против.

Он улыбнулся, быстро доел обед и начал собираться. Антонина Сергеевна снова попыталась сунуть ему деньги, но доктор наотрез отказался и, попрощавшись, вышел на лестничную клетку.

На кладбище он вернулся уже к вечеру. Долго сидел на прогретом солнцем крыльце, глядя перед собой, но мысли путались, и от напряжения у него снова начался приступ. Яркая вспышка ослепила сознание, он застонал и, скатившись на четвереньки, пополз в тень, подальше от солнца. Кое-как забравшись на топчан, он тут же провалился в тяжёлый сон — на этот раз без всяких видений.

— Эй, доктор, подымайся! — разбудил его встревоженный голос смотрителя, и чья-то рука настойчиво трясла его за плечо. — Поднимайся, помощь нужна, дорогой.

Доктор с трудом сел на топчане и взглянул на свои наручные часы. Было уже половина пятого, длинные тени от деревьев заползли в узкое окошко и сотворили в сторожке полумрак.

— Что опять? — спросил он недовольно, проведя ладонью по лицу. — Снова кого-то лечить?

— Хоронить! — Пётр Ильич взволнованно замахал руками. — Покойника вот-вот привезут, погребать надо. Так что давай пойдём, дело делать будем.

— Да ты же знаешь, я в погребении не участвую, — покачал головой доктор. — Могилу выкопать — пожалуйста. А закапывать — это всегда без меня. Не люблю я этого, настроение портится.

— Нет выхода, дорогой, — запричитал смотритель, чуть ли не пританцовывая на месте. — Дело срочное. Ну, пойдём, там уже всё готово.

Доктор быстро натянул свою рабочую одежду и вдруг замер, насторожившись.

[Реклама]

— Слушай, а почему так поздно? — спросил он, прищурившись. — Обычно же с утра хоронят, а сейчас вечер на дворе.

— Да я-то откуда знаю, — развёл руками Пётр Ильич, пожимая плечами. — Мне сообщили, велели всё подготовить. Я, знаешь ли, вопросов не задаю.

Они вышли из сторожки и быстро зашагали через кладбище к месту погребения. Доктор шёл стремительно, смотритель едва поспевал за ним, то и дело огибая надгробья и могильные холмики. Кладбище было старым и огромным. Кирпичные часовенки с выцветшими иконами в нишах соседствовали с высокими памятниками, возведёнными ещё в позапрошлом веке.

— Девушка какая-то скончалась, — поделился по дороге Пётр Ильич, тяжело дыша. — Молодая ещё. Жить бы да жить. Вот ведь жизнь какая несправедливая — всякая гниль небо коптит, а молодёжь раньше времени на тот свет уходит. Тьфу.

— Ты это про кого? — не понял доктор, ускоряя шаг. — Что за гниль?

— Да это я так, в общем плане, — отмахнулся смотритель. — Да мало ли всяких негодяев развелось, как их только бог терпит.

Наконец вдалеке показалась свежевырытая могила. Миша, Гога и ещё один незнакомый мужичок ждали возле неё и тихонько судачили. Доктор поздоровался и опёрся на лопату. Он впервые принимал участие в похоронах. Обычно всё проходило без него. И вот сейчас он ожидал увидеть кучу народу. Но вместо этого показалась жиденькая группка людей, сопровождавшая катафалк с гробом. Миша, Гога, смотритель и третий могильщик подошли к нему, а доктор остался стоять на месте, всё так же задумчиво глядя на людей.

К его удивлению, гроб оказался открытым, и Миша, отдуваясь, приволок крышку и приставил её к берёзе. Всё было готово к погребению.

— Закапывайте быстрее, мне ещё к нотариусу надо, наследство оформлять, — поторопил могильщиков молодой мужчина в длинном тёмном пальто. — Что ждём-то?

Могильщики уже хотели опускать гроб в могилу, как вдруг доктор шагнул вперёд и положил две лопаты поперёк зияющего в земле провала.

— Стоять! — рявкнул он. — Не сметь!

Он наклонился над гробом и долго всматривался в лицо лежавшей в нём девушки. Затем поднёс к её лицу запястье. Застёжка браслета часов слегка запотела. Доктор, вскочив на ноги, заорал на всё кладбище:

— Живую хороните, нелюди! Быстро врача! Что стоим? Чего ждём?

Среди собравшихся начался переполох. Немногочисленные женщины заверещали. Мужчины угрожающе выступили вперёд. Доктор схватил лопату. Остальные могильщики последовали его примеру. Один лишь Пётр Ильич, сохранив ясность мысли, вытащил из кармана телефон и принялся звонить в скорую.

— Жива она, жива, — повторил доктор, ощупывая шею покойницы. — Пульс есть, редкий, но есть.

Он разорвал платье, которое было надето на девушку, и тут же в ужасе запахнул его. Всё тело было в сине-чёрных разводах от множественных гематом.

— Это возмутительно! — закричал мужчина в пальто. — Вы что себе позволяете?

Доктор схватил его за воротник и с силой толкнул в яму. Мужчина не без труда выбрался обратно и с ненавистью посмотрел в лицо доктору.

— Ответишь, урод, — прошептал он. — Ты…

Лицо его неожиданно исказила какая-то странная гримаса, и доктору показалось, будто он уже видел этого человека. Но вот когда именно — этого он вспомнить не мог. В глазах мужчины мелькнул страх — он понял, что его могут узнать. Мужчина в пальто быстро отвёл взгляд, отряхнулся и побежал к катафалку.

— Мужики, ловите его! — крикнул доктор товарищам. — Сбежит ведь гад!

Миша и Гога рванули к воротам, перепрыгивая через могилы, и успели захлопнуть створки прямо перед носом выезжающего катафалка.

Доктор обессиленно упал на кучу земли и закрыл глаза. Новый приступ, намного сильнее всех предыдущих, затмил его сознание так, что ему показалось, будто многотонная бомба разорвалась в его голове. Кровь хлынула из носа. Тело задёргалось. Он замер возле гроба с широко раскинутыми руками.

Ему снялся чудесный сон. Он, ещё молодой и полный сил, вёл к украшенной шариками школе девочку, очень похожую на ту, что доктор видел в гробу. Огромный бант, которым были украшены её золотистые волосы, трепетал на тёплом сентябрьском ветру. Он не мог сдержать смеха. Слившись с толпой людей, точно так же ведших за руки своих детей, доктор подхватил девочку на руки и усадил на плечи.

— Верочка, — воскликнул он, посматривая вверх. — Какая ты стала большая! Даже не верится.

[Реклама]

Она заглядывала ему в глаза и звонко смеялась, будто хрустальный колокольчик.

— Пап, я тебя люблю, — шептали её пухлые губы.

Резкая темнота, похожая на переход между сценами в кинофильме, перенесла их обоих на берег моря. Доктор и Верочка сидели на горячем песке и украшали ракушками леповатый замок. Красивая женщина в красном купальнике подсела к ним. Она протянула два стакана с ледяным лимонадом.

— Спасибо, Катюша, — поблагодарил доктор, улыбнувшись и узнавая жену.

— Даже на отдыхе ты не знаешь покоя. Ну куда вы без меня? — улыбнулась Катя. — За вами глаз да глаз нужен. Правда, Вер?

— Да, — кивнула та. — Мам, как тебе наш замок?

— Очень красивый, — оценила она. — И кто из вас его построил?

Отец и дочь переглянулись и пожали плечами. Катя засмеялась и поднялась, после чего поманила его в сторону.

— Алексей, я хочу тебе сказать.

Катя взяла его за руку, посмотрела на свой живот и перевела взгляд на мужа. Алексей, который теперь уже знал своё настоящее имя, ждал, когда она продолжит. Неожиданно грянул гром. Море вспенилось, и огромная волна захлестнула их, так и не дав Кате закончить. Алексей оказался в солёной ледяной воде и начал тонуть.

— Нет, нет! — закричал он, но вместо слов из его рта выходило лишь глухое бульканье. — Катя, нет!

Он задёргался, рванул вверх и снова оказался в непроглядном мраке.

Он увидел размытый силуэт женщины, которая тянула к нему руки, но её голос тонул в грохоте волн, и она уходила всё глубже, растворяясь в тёмной воде. Алексей рванулся к ней, пытаясь за что-то ухватиться, но пальцы сжимали только пустоту.

— Папа, папа!

Голос дочери прорвался сквозь шум, и он почувствовал, как чьи-то маленькие руки вцепились в его плечо. Собрав последние силы, он рванул вверх, к свету, и на миг ему показалось, что он вынырнул из ледяной воды, но вместо солнца над головой сгущались вечерние сумерки, а вместо морской глади — лица людей, склонившихся над ним.

— Отходит, отходит, — услышал он встревоженный голос Петра Ильича, и чья-то рука промокнула его лицо. — Доктор, ты меня слышишь?

Он хотел ответить, но веки были тяжёлыми, а язык не слушался. Сквозь пелену он видел, как его товарищи оттесняют толпу, как кто-то из женщин суетливо крестится, а мужчина в длинном пальто стоит поодаль, сжав губы в тонкую нитку, и нервно оглядывается на ворота.

— Скорая уже едет, — доложил кто-то из могильщиков, и доктор почувствовал, как под голову ему подкладывают что-то мягкое.

Он закрыл глаза, и перед ним снова поплыли обрывки сна. Катя, улыбающаяся на берегу, дочка, смеющаяся с его плеч, и тот самый день, когда он вёл Веру в школу. Только теперь он видел себя со стороны — высокого мужчину в светлом костюме, с ухоженными руками, совсем не похожего на того, кто последние два года выкидывал землю из могил.

— Жива девка-то, — донеслось до него сквозь туман. — Пульс слабый, но есть. Доктор наш её спас, спас.

— Как он её почуял? — удивился чей-то голос. — Мы ж все думали — мёртвая.

— Глаз у него такой, — ответил Пётр Ильич. — Не зря ж его доктором кличут.

Алексей попытался открыть глаза, но смог только приоткрыть их на мгновение. В мутном свете он увидел, как мужчину в пальто удерживают у ворот двое его помощников, как тот вырывается и что-то кричит, а потом всё снова затянулось туманом.

Следующее, что он осознал, — это холодное прикосновение к шее и склонившаяся над ним девушка в форме фельдшера.

— Мужчина, вы меня слышите? — спросила она, и он кивнул, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. — Лежите, лежите, приехали за вами.

[Реклама]

— Девушка, — прохрипел он, и голос прозвучал чужим и хриплым. — Та, в гробу… Она…

— Её уже забрали, — отозвалась фельдшер, поправляя капельницу, которую ей кто-то подал. — С вами бы что-то сделать. У вас давление зашкаливает, носовое кровотечение было сильное. Давно такие приступы?

Он не ответил. Смотрел в вечернее небо, где сквозь листву пробивались последние лучи солнца, и пытался удержать в голове образы, которые пришли к нему во сне. Катя, Вера, их дом, его собственное имя, которое он теперь знал. Алексей. Он закрыл глаза, и губы сами собой сложились в улыбку.

— Алексей, — прошептал он, пробуя имя на вкус. — Меня зовут Алексей.

Фельдшер удивлённо посмотрела на него, но переспрашивать не стала. За её спиной Пётр Ильич о чём-то разговаривал с полицейскими, которые подъехали вместе со скорой, а в стороне Миша и Гога держали того самого мужчину в пальто, который теперь молчал и только смотрел в землю.

Доктора погрузили в машину. Перед тем как дверца закрылась, он услышал голос смотрителя:

— В больницу его везите, понял? А к утру я приеду, проверю.

— Приедете, — ответил кто-то, и дверца захлопнулась.

Машина тронулась, и он почувствовал, как что-то тяжёлое, что всё это время давило на него, наконец-то отпустило. В голове было пусто и ясно, и ни одного воспоминания больше не прорывалось сквозь тьму — только тишина и покой.

Он уснул, и сон пришёл к нему снова, но теперь это был другой сон. Он сидел за большим столом в светлой комнате, на стенах висели дипломы, а на столе — семейные фотографии. Катя ставила перед ним чашку кофе и садилась напротив.

— Ты долго молчал, — сказала она, глядя на него внимательно. — Целых два года.

— Я искал вас, — ответил он, чувствуя, как слова сами складываются в предложения. — Всё это время искал. Но не мог вспомнить.

— А теперь вспомнил? — спросила Катя.

Он кивнул и взял её за руку. Она была тёплой и живой, и он держал её крепко, боясь, что она снова исчезнет.

— Тогда возвращайся, — сказала Катя и улыбнулась. — Мы ждали.

Он хотел ответить, но почувствовал, что его кто-то трясёт за плечо. Сон растаял, и Алексей открыл глаза. Над ним стояла всё та же фельдшер и держала в руках термометр.

— Вы просыпайтесь, — сказала она. — Уже больница. И там вас спрашивают.

Он приподнялся на локтях и увидел, как в приёмный покой входит Пётр Ильич, а следом за ним — невысокая женщина в светлом пальто, с золотистыми волосами, убранными в пучок. Она остановилась на пороге и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Катя, — выдохнул он, и голос дрогнул.

Женщина не ответила. Она медленно подошла к нему, села на край койки и взяла его руку в свои.

— Я думала, ты умер, — сказала она тихо, и слёзы покатились по её щекам. — Два года. Два года я искала тебя, Алёша.

Он прижал её ладонь к своему лицу и закрыл глаза. В голове больше не было огненных вспышек, только тишина и долгожданный покой, который он так долго искал.

— Живой я, — ответил он, сжимая её пальцы. — Живой.

Следующие две недели прошли для Алексея в тяжёлом забытьи. Врачи говорили о редкой аномалии мозга, подозревали опухоль, но обследования ничего не показали. Он приходил в себя лишь на короткие минуты — ровно настолько, чтобы выпить воды и снова провалиться в темноту. И только когда опасность миновала, он открыл глаза по-настоящему.

Первое, что он увидел, — лицо дочери. Вера, та самая девушка, которую он вытащил из гроба, сидела рядом и с тревогой вглядывалась в него. В её зелёных глазах читался неподдельный страх. Он попытался протянуть руку, чтобы дотронуться до её щеки, но тело не слушалось — конечности казались тяжёлыми и неподвижными, словно налитыми свинцом.

— Вера, — выговорил он с трудом, чувствуя, как пересохшие губы едва шевелятся. — Как ты себя чувствуешь? Где мы вообще?

Она придвинулась ближе, и Алексей заметил, что на ней домашний халат, а волосы собраны в небрежный пучок.

[Реклама]

— Мы в больнице, — ответила она, беря его за руку. — И ты, и я. Меня уже выписывают, а тебе придётся тут ещё задержаться. Ты две недели в коме пробыл. Я так перепугалась, думала, ты уже не очнёшься.

— Зря переживала, — Алексей выдавил из себя слабую улыбку. — У меня, как у кота, девять жизней. Ты лучше расскажи, что с тобой стряслось.

Вера помрачнела, опустила взгляд и покачала головой, словно отгоняя тяжёлые воспоминания.

— Я у тебя то же самое хотела спросить, — ответила она тихо. — Но давай не сейчас. Врачи сказали, нам обоим волноваться нельзя.

— Ладно, — согласился Алексей. — Подождём. В конце концов, это никуда не денется.

Вера посидела ещё немного, молча сжимая его руку, а потом ушла к себе в палату. Вскоре после этого в дверях появились Пётр Ильич и Миша — оба в рабочей одежде, будто только что с кладбища.

— Так ты говоришь, нашёл чемодан на кладбище? — спросил Алексей у могильщика, когда они расселись на стульях у кровати.

— Нашёл, — Миша с готовностью закивал. — Вот те крест, не вру.

— Да верю я, верю. Хватит креститься. Я тут кое-что вспомнил, — Алексей перевёл дыхание, собираясь с мыслями. — Не всё, конечно, но самую суть. И как в меня стреляли, и как на кладбище тащили, когда за мёртвого приняли. А ты, Миша, выходит, нашёл деньги того, кто в меня стрелял.

— И кто ж в тебя стрелял? — Пётр Ильич подался вперёд, не в силах скрыть любопытство.

Алексей попросил воды, сделал несколько глотков и продолжил.

— Тут важнее другое. По чьей указке стреляли? А стреляли, Пётр Ильич, по указке того мальчонки, который мою дочку живьём закопать хотел. Мужа её, Виктора.

— Кстати, не знаете, сознался он в чём-нибудь?

Пётр Ильич снял фуражку, вытер ею лицо и пожал плечами.

— После того как ты на кладбище рухнул, он бежать кинулся. На ментов напал — одному в челюсть съездил, другому промеж ног. Я, конечно, не юрист, но при таком раскладе любого надолго упекут. Уж будь уверен. Первый раз на моей памяти такие похороны случились.

— Да, дел с ними с похоронами, — перебил его Миша и вдруг посерьёзнел. — Доктор, раз уж ты всё вспомнил, ты про себя-то расскажи. Как звать-величать? За кого свечку в церкви ставить? Ведь не напишешь же в помяннике: доктор.

Алексей тихо рассмеялся и уставился в больничный потолок.

— Алексей я, — произнёс он, словно примеряя имя, которое долгие годы было для него чужим. — Воронов Алексей Николаевич. Хирургом всю жизнь проработал. Женат был, дочка. Ещё одного ребёнка мы с женой ждали, да Катя моя на отдыхе потонула. Утром, когда я спал, она вышла одна на пляж, поплавать. Я проснулся от криков, кинулся в воду, но не успел. После того, как её похоронил, не смог больше жениться. Потом больницу свою открыл в надежде, что Вера дело моё продолжит. А она с этим Виктором спуталась. Чёрт бы его побрал. Не взлюбили мы с ним друг друга с самого начала, грызлись. Ну вот всё и вылилось в это самое. Он мне однажды пригрозил, мол, поквитается, а я и значения не придал. Недооценил зятька.

Посетители дружно почесали затылки, переваривая услышанное. Им явно не верилось, что доктор, который последние два года рыл могилы за еду, на самом деле такая важная персона. Алексей заметил их растерянные лица и усмехнулся.

— Часы мои снимите, — попросил он, кивнув на тумбочку. — Сам я не могу, руки не слушаются. И посмотрите, что там на крышке нацарапано.

Миша осторожно снял часы, повертел их в руках и вдруг ахнул, прочитав надпись.

— «Алексею Николаевичу Воронову за неоценимый вклад в медицину», — выговорил он по слогам.

— Именные? — уточнил Пётр Ильич, всё ещё не веря своим ушам.

[Реклама]

— А ты думал, — Алексей слабо улыбнулся. — Мне их сам министр вручал, как раз незадолго до того, как меня подстрелили. Даже странно, что те бомжи с меня не стянули.

Миша вернул часы на его руку и переглянулся со смотрителем.

— Ну, пойдём мы, — сказал Пётр Ильич, поднимаясь. — Ты это, доктор, выздоравливай. Мы ещё заглянем, гостинцев привезём. Ну а как выйдешь, сразу к нам давай. Поляну организуем.

— Непременно, — заверил их Алексей. — Как только, так сразу.

Когда гости ушли, он с облегчением закрыл глаза и с удовольствием отметил, что голова больше не болит, мысли текут чётко и ясно, словно горный ручей после дождя. Грозовая туча, что висела над ним все эти два года, наконец рассеялась, и выглянуло солнце.

«А всё-таки я был счастлив, — подумал Алексей, глядя в окно, где сквозь больничные деревья пробивались лучи. — Скольким людям помог, несмотря ни на что. Доктор… а ведь хорошее прозвище, даже звучнее имени. Эх, не скоро ещё от него отвыкну. Да и стоит ли отвыкать? Пожалуй, что и нет».

Улыбаясь этим мыслям, он закрыл глаза и провалился в сон — ровный, безмятежный, похожий на те далёкие, беззаботные сны из самого детства, когда весь мир казался простым и понятным.