Алиса устроила дома стрижку соседскому мальчишке, а вечером в дверь позвонила его мать и женщина остолбенела от неожиданности

Алиса часто ловила себя на мысли, что собственная жизнь сложилась как будто без её участия — кто-то посторонний, заботливый и властный аккуратно разложил все детали по местам, даже не поинтересовавшись, нравится ли ей готовая картина. Этим «кем-то» всегда была мама Тамара, настоящий виртуоз тихого и методичного конструирования чужих судеб. И только теперь, когда мамы не стало, Алиса начала смутно догадываться: возможно, выстроенная для неё конструкция была слишком хрупкой, а может, и вовсе ей не принадлежала.

В квартире воцарилась такая тишина, какой Алиса не помнила за все сорок два года. Эта тишина казалась осязаемой, словно густая пыль, которая заполняла каждый угол, мешала свободно дышать и просто передвигаться из комнаты в комнату. Стоило сделать шаг — и возникало ощущение, будто кто-то невидимый хватает за руки, а к ногам привязаны тяжёлые гири, тянущие вниз, к земле.

На кухне в этом вакууме особенно громко и назойливо тикали часы. Создавалось впечатление, что это не механизм отсчитывает секунды, а одинокая кукушка в глухом лесу ведёт счёт её последним дням. Холодильник тоже вздыхал и гудел, как живое, измученное болезнью существо. Даже лифт за стеной звучал по-новому — глухо, тоскливо, одиноко. И каждая такая мелочь безжалостно напоминала Алисе, что теперь она совершенно одна.

[Реклама]

Мама Тамара умерла три недели назад. За эти долгие, опустошающие душу недели Алиса так и не смогла привыкнуть к этой мысли. Внутри постоянно теплилась иррациональная надежда, что произошла какая-то чудовищная ошибка. Не было привычного ритуала прощания: ни прощания у гроба, ни самого гроба в квартире — тело увезли сразу, не дав опомниться. Не было похоронной процессии, отпевания в церкви и поминок. Не пришли заплаканные мамины подруги, не было коллег Алисы, которые деликатно пожимали бы руку, хлопали по плечу и уговаривали держаться. Не стоял у изголовья священник со скучающим бородатым лицом, и могильщики не называли её «хозяйкой». Не было ничего из того, что должно было поставить печальную точку.

Казалось, ещё мгновение — и в замке повернётся ключ. Мама войдёт в прихожую, аккуратно поставит на тумбочку свою сумку, не спеша снимет пальто и скажет своим обычным тоном: «Алиса, ну что же ты опять читаешь в темноте? Так ведь и глаза совсем испортить можно». Но ключ молчал, и дверь оставалась неподвижной. Мама не возвращалась, и их общая квартира, которую они делили больше сорока лет, казалась теперь чужой и непривычно огромной, хотя на самом деле это была самая обычная двушка в старом панельном доме.

Сейчас Алиса сидела на кухне, обхватив ладонями чашку с давно остывшим чаем. На стене висел календарь, который упрямо показывал февраль, хотя на дворе уже давно был март. Она никак не могла заставить себя перевернуть страницу и проводить последнюю мамину зиму. Алиса словно забыла, что делать дальше, и, честно говоря, не представляла, как и чем ей теперь жить. Подсказать было некому, а сама по себе она будто бы ничего не умела и не знала.

Вот взять хотя бы этот чай. С чего она вообще взяла, что хочет именно чай? Может быть, ей давно больше по душе кофе? Но мама считала, что кофе вреден для сосудов, никогда не покупала его и не пила, а значит, не пила и Алиса. И так было во всём, в каждой мелочи.

Алиса ела только курицу и индейку, никогда не притрагивалась к алкоголю, обходила стороной консервы и фастфуд. Из одежды предпочитала неброские тона, не носила коротких юбок, а помаду выбирала исключительно бежевых оттенков — ни красной, ни розовой, ни тем более яркой. Из украшений признавала только драгоценные металлы, считая бижутерию безвкусицей. Туфли — исключительно на среднем каблуке. И всё это она использовала, ела и носила, даже не задумываясь, считая свой выбор единственно верным.

И только теперь, оставшись одна, Алиса с холодной ясностью осознала, что понятия не имеет, действительно ли считает чёрные колготки вульгарными, а громкий смех — признаком дурного воспитания и отсутствия такта.

С одной стороны, это казалось абсурдом — прожить под солнцем сорок два года, но чувствовать себя незваной гостьей на собственном празднике жизни, не зная элементарных вещей о себе самой. Но, видимо, так уж сложились обстоятельства.

На работе Алиса взяла отпуск. Ей, конечно, дали несколько оплачиваемых дней в связи с трауром. Но выйти потом в офис и продолжить, как ни в чём не бывало, заниматься расчётами, проводками, отчётами и налоговыми декларациями она не могла. Всё это вдруг показалось бессмысленным, ненужным, неважным. Поэтому она написала заявление на отпуск за свой счёт. Плюс у неё оставались неиспользованные дни с прошлого года, так что до конца марта она могла спокойно отсидеться дома.

Хотя и дома заниматься решительно ничем не хотелось, а главное — она по-прежнему не представляла, что будет делать дальше, когда отпуск закончится.

Начальница, Галина Петровна, говорила с ней мягко и сочувственно, как, впрочем, и все остальные коллеги: «Алиса, ты не торопись, мы прекрасно всё понимаем. Вы ведь с мамочкой были буквально одно целое, словно две половинки». На работе Алису в целом любили — так обычно любят безотказных, тихих, неконфликтных и исполнительных сотрудников, с лёгким, едва уловимым оттенком снисходительного пренебрежения.

[Реклама]

Галина Петровна была маминой старинной подругой, поэтому в обиду Алису не давала, хотя её, в общем-то, никто и не пытался обижать. В бухгалтерии трудились дамы предпенсионного и пенсионного возраста, и Алиса среди них была самой молодой. Царила там атмосфера патриархальная и уютная: к чаю приносили домашнюю выпечку, делились рецептами, беззлобно сплетничали и обсуждали сериалы. Только компьютеры со сложными программами иногда напоминали, что на дворе, вообще-то, двадцать первый век.

Может, и правда надо было выйти на работу. Её бы окружили заботой, вздыхали, угощали пирожками и заваривали любимый чаёк. Но Алиса не могла. Она и сама до конца не понимала почему, но просто не могла — и всё. Ей было физически тяжело представить, что она снова увидит привычные лица и будет слушать их деликатные, полные сочувствия голоса.

Алиса перевела взгляд на дверной проём кухни. В памяти тут же всплыла мама: она стоит там, на пороге, и говорит своим размеренным, не терпящим возражений голосом: «В бухгалтерии работа спокойная, уважаемая. Галина Петровна — моя хорошая подруга, она для тебя место придержит. Им как раз сотрудники нужны. Присмотрит за тобой, подскажет, если что».

Так Алиса и устроилась сразу после института. И проработала там всё это время, не прерывая стаж. Мама говорила, что это правильный подход, потому что стабильность — лучший показатель того, что жизнь идёт своим чередом, как положено. А прыгать с места на место, по её мнению, серьёзному и рассудительному человеку совершенно ни к чему.

Правда, был в её жизни один эпизод, который мама называла не иначе как «попыткой совершить непоправимую ошибку». Алиса хотела после девятого класса уйти из школы, получить профессию и стать парикмахером.

Алису с детства привлекала возможность делать других людей привлекательнее, и это желание было в ней неистребимо. К тому же руки у неё и вправду были золотые — это признавали все, кто когда-либо видел результаты её трудов. Шитьё, вязание, создание всевозможных поделок и любое другое рукоделие давались ей легко и приносили искреннее удовольствие. Алиса очень быстро схватывала суть любого ремесла и неизменно доводила начатое до совершенства. Но больше всего на свете она любила возиться с волосами: делала причёски куклам, подружкам, соседским девчонкам — в общем, всем, кто соглашался посидеть смирно хотя бы несколько минут. Её пальцы словно сами собой знали, как лучше уложить пряди, куда завернуть локон и как закрепить результат. Она легко плела косы любой сложности, вплетая в них ленты, цветы и тонкие декоративные шнурки.

Алиса сама себе подстригала чёлку, а маме и вовсе делала полноценные стрижки и окрашивание. Та, надо сказать, всегда оставалась довольна и не скупилась на похвалу. Да, хвалила, но когда речь заходила о том, чтобы превратить это увлечение в профессию, мамин тон моментально менялся на встревоженный и категоричный.

— Алиса, милая моя, ну ты меня в гроб так и вгонишь своими идеями, — хваталась за сердце мама, хотя никаких проблем со здоровьем у неё никогда не было. — Представь себе: ковыряться в чужих, далеко не всегда чистых волосах, выслушивать их капризы. Нет, ты только подумай. И потом, моя дорогая, это же не игра. Захотелось — и поигралась недельку-другую, а тут придёшь насовсем. Ты весь день на ногах будешь стоять, ни минуты покоя. А химия эта, краски — всё это тебе лёгкие спасибо не скажут. У тебя же здоровье с детства не железное.

— Мамочка, ну я просто хотела бы попробовать, — робко начинала Алиса.

— Погоди, не перебивай, дай мне закончить, — останавливала её мама. — Ты же умная девочка, должна понимать, что я тебе только добра желаю. Ты у меня по натуре человек скромный, немного робкий и очень доверчивый. А клиенты, знаешь ли, всякие бывают. Люди разные попадаются — невоспитанные, грубые, неблагодарные. Чуть что не так — и сразу ор, крики, а то и оскорбления. А уж в выражениях нынче никто себя не стесняет, сама знаешь. И потом, подумай сама: парикмахер — кто это по сути? Обслуга. Обслуга, Алиса. Пусть тебе кто угодно что угодно говорит, но многие именно так и считают. Ты сама-то подумай головой: разве я не права?

Мама, как всегда, была права. По крайней мере, спорить с ней никто никогда не пытался, потому что мама Тамара работала учителем истории, а последние годы была ещё и завучем в престижной гимназии. Её слово было законом и для учеников, и для коллег, и уж тем более для собственной дочери. Поэтому Алисе ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Училась она в школе средне, без особых успехов, зато очень старательно и прилежно. Вдобавок у мамы были полезные связи и знакомства в нужных кругах, поэтому Алиса без особых проблем поступила на финансово-экономический факультет, отучилась положенные пять лет, не обзаведясь «хвостами», а затем, как и было заранее предопределено, оказалась в том самом бархатном бухгалтерском царстве под чутким руководством Галины Петровны.

И никакой тебе астмы, никакой химии и никаких грубых клиентов.

А теперь, сидя в опустевшей квартире, Алиса вдруг отчётливо поняла: креативные стрижки, укладки, окрашивание и прочие парикмахерские радости, возможно, и смогли бы спасти её от той бездонной тоски, в которую она проваливалась с каждым днём всё глубже. А вот цифры, отчёты и налоговые декларации — точно нет. В салон красоты она бы, наверное, вышла с радостью, попыталась бы вернуться к привычной жизни, к людям. А вот нырять обратно под крыло к Галине Петровне не хотелось совершенно.

Алиса тяжело вздохнула и заставила себя подняться. Дома закончились шампуни, туалетная бумага, хлеб и молоко. Хочешь ты того или нет, а выходить на свет божий придётся. Тем более на улице такое ласковое, искрящееся солнце — март заливался весёлым смехом, отражаясь в лужах тающего снега.

Она стояла возле подъезда, щурясь от яркого света, когда до неё донеслись громкие, злые мальчишеские крики.

Алиса обернулась и увидела двух мальчишек. Одному на вид было лет одиннадцать, не больше, и он выделялся высоким ростом и худобой, одет в тёмную куртку. Второй был маленьким, щуплым, с рюкзаком за плечами. Высокий что-то агрессивно выкрикивал, размахивая руками, а маленький пятился назад, прижимаясь спиной к стене дома. Потом задира внезапно толкнул соперника в грудь, и тот едва удержался на ногах, пошатнувшись. Следующим движением хулиган сорвал с головы малыша вязаную шапку и с презрительным смешком бросил её прямо в весеннюю лужу.

И тут маленький мальчик, похожий на рассерженного воробья, вскинулся, подскочил на месте и изо всех сил ударил обидчика кулаком в грудь.

— Эй! А ну прекратите немедленно! — неожиданно для самой себя громко крикнула Алиса.

[Реклама]

Мальчишки разом повернулись в её сторону. Высокий смотрел недовольно, настороженно и даже с каким-то вызовом, а вот глаза маленького горели совсем недетской, неподдельной яростью и обидой.

В этом малыше Алиса с удивлением узнала соседского мальчишку. Точно, Петров из соседнего подъезда. Кажется, его звали Матвей. Сын той самой Петровой, про которую мама всегда говорила с плохо скрываемым презрением.

Мать и сын Петровы переехали в их дом около трёх лет назад, заняв однокомнатную квартиру на первом этаже. Мама как-то столкнулась с этой Петровой у подъезда, и та, по словам мамы, повела себя крайне некрасиво — хотя сейчас Алиса уже и не могла вспомнить, что именно тогда произошло. Но суть была ясна: Петрова маму чем-то расстроила. Мама, разумеется, сделала ей замечание, а та в ответ нахамила и посоветовала не лезть не в свои дела. Маме никто и никогда такого не говорил, никто не осмеливался её осаживать или дерзить. Поэтому с того самого дня Петрова стала для мамы врагом номер один, а её малолетний сын, по глубокому убеждению мамы, не мог вырасти никем иным, кроме как будущим преступником.

— Кем она только работает? — возмущалась мама при каждом удобном случае. — Овощами на рынке торгует, видела я её. Представляешь, сигареты покупает, при детях. И ребёнок у неё в каких-то обносках ходит: обувь вечно грязная, шапка — с чужого плеча, будто на помойке нашёл. Целыми днями один болтается где попало, никому не нужный. Не можешь ни обеспечить ребёнка, ни воспитать, ни присмотреть за ним — так зачем тогда рожать, скажи мне на милость? Вот я тебя, например, одна растила, но я всегда была ответственным человеком. У моего ребёнка было всё самое лучшее. А у Петровой сын вырастет или жуликом, или ещё кем похуже.

Сейчас, глядя на этого взъерошенного, злого и одновременно несчастного мальчишку, Алиса невольно подумала, что мамины пророчества начинают сбываться прямо на глазах. Столько злобы во взгляде — будто испепелить противника собрался.

— Ну-ка быстро перестали, — твёрдо сказала Алиса, подходя к ним вплотную.

Дети ещё находились в том возрасте, когда появление взрослого человека — даже не очень грозного с виду — способно прекратить любую потасовку. Суровый дяденька или женщина интеллигентной наружности могут разнять, припугнуть, словом — навести порядок.

— А чего это он? Он меня первый ударил! — возмущённо выкрикнул высокий, тыча пальцем в Матвея.

— А ты первый сказал про меня плохое и толкнул! — парировал маленький, сверкнув глазами.

— Да пошёл ты! — Рослый мальчик смачно плюнул себе под ноги и, не оглядываясь, быстрым шагом направился прочь.

Алиса не стала его удерживать или окликать.

— Ты Петров? Матвей? Правильно? — спросила она, повернувшись к оставшемуся мальчику.

Тот исподлобья, недоверчиво и колко, глянул на неё.

— Ну и что? Жаловаться на меня пойдёте? Пожалуйста, идите, — угрюмо пробормотал он, всем своим видом показывая, что ему уже всё равно.

Вся решительность Алисы куда-то мгновенно улетучилась, и на смену ей пришла привычная робость. Она вообще никогда не любила вмешиваться в чужие конфликты, да и мама всегда внушала ей, что этого делать не стоит: «Алиса, милая, тебе ни к чему высказывать своё мнение, встревать в чужие скандалы или принимать чью-то сторону. Ты слишком доверчивая и мягкая, тебя просто используют. Никогда, слышишь меня, никогда не вмешивайся в то, что тебя не касается».

Но сейчас, вопреки всем маминым наставлениям, ей почему-то захотелось разобраться в этой ситуации до конца. Матвей Петров выглядел настолько несчастным, потерянным и одиноким, что это невольно задело её за живое. Она узнала в этом мальчишке себя — такой же неухоженный, никому не нужный, забитый.

— Не пойду я никуда жаловаться, Матвей, — мягко сказала Алиса, стараясь, чтобы голос звучал как можно более дружелюбно. — Да и кому мне жаловаться? Ты скажи лучше: этот мальчишка тебя сильно обидел?

Мальчик шмыгнул носом, вытер его тыльной стороной ладони и снова уставился исподлобья.

— Сказал, что я бомжонок. Что у меня ничего нет, и вообще я живу в помойке, — выдавил он из себя, и в его голосе послышалась обида, которую он тщетно пытался скрыть за напускной грубостью.

— Послушай меня, — наставительно, но без капли превосходства произнесла Алиса. — У тебя есть своё жильё, пусть и маленькое, но своё. Ты каждый день возвращаешься домой, у тебя есть мама, которая тебя ждёт. Значит, по определению ты никак не можешь быть без определённого места жительства. Не понимаю, зачем ты обращаешь внимание на такие глупости и позволяешь им себя задевать?

— Вы что, совсем не понимаете, да? — Матвей досадливо махнул рукой, и его лицо исказилось от досады. — Он не из-за этого говорит, не потому, что у меня нет квартиры или мамы. Он говорит так, потому что у меня одежда не крутая, как у него. И телефон у меня дешёвый, старый. А у него айфон последней модели. Вот он и считает, что я хуже него.

С этими словами мальчик резко отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слёзы. Он явно не хотел, чтобы чужая тётка видела его слабость. Однако он сумел взять себя в руки, сдержался, нагнулся и поднял с земли свою грязную шапку. Та упала прямо в лужу с талым снегом, и теперь её придётся долго и муторно отстирывать. Да и не только шапку. Матвею вообще не помешало бы привести в порядок весь свой внешний вид. Волосы ужасно отросли и висели неприглядными сосульками — «на ушах висят», как говаривала мама в таких случаях. Ботинки разбитые, стоптаны на один бок, куртка вся в пятнах, и её нужно чистить, а лучше — купить новую, по размеру. А то из слишком коротких рукавов уже давно торчат тощие руки. Неприглядный, неухоженный мальчик, одним словом. Мама была права в своих наблюдениях — эта Петрова и правда плохо за ним присматривает.

«Разве это твоё дело? — тут же раздался в голове строгий мамин голос. — Алиса, ну что ты вечно влезаешь не в свои дела?»

Но Алиса, снова неожиданно для самой себя, проигнорировала этот внутренний голос и произнесла:

— Слушай, Матвей, а давай-ка сходим в магазин. Я как раз собиралась, всё равно одной идти скучно. Мне много всего нужно, продукты там, всякая мелочь по хозяйству. Ты поможешь мне донести сумки, а?

— Мне некогда, — буркнул мальчик, всё ещё не глядя на неё. — У меня ещё дела есть.

— Да погоди ты, не перебивай, я не договорила, — остановила его Алиса. — А потом мы придём ко мне, я тебя подстригу. Смотри, как ты зарос, прямо как тот... ну, как Чебурашка, честное слово.

— А при чём тут Чебурашка? — Матвей наконец повернулся и уставился на неё с искренним недоумением. — У того уши большие, а не волосы длинные. Вы что-то перепутали.

Они молча посмотрели друг на друга несколько секунд, а потом неожиданно для обоих хмыкнули. И правда, почему Чебурашка-то? Вот сморозила глупость, с языка само сорвалось.

— Какая-то вы странная, — уже без прежней враждебности произнёс мальчик, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Да уж, это точно, — легко согласилась Алиса, чувствуя, как на душе становится теплее и спокойнее. — Сама знаю.

Матвей больше не возражал и не спорил. Они вместе отправились в продуктовый магазин, который находился через дорогу от их дома. Дружно, в четыре руки наполнили тележку всем необходимым. Причём Матвей проявил себя на удивление хозяйственным и серьёзным: он деловито указывал Алисе на товары со скидкой и со знанием дела, как заправский кулинар, выбирал овощи, внимательно их разглядывая и даже нюхая.

— А у тебя мама, говорят, на рынке продавцом работает? — осторожно поинтересовалась Алиса, вспомнив мамины слова. — Ты так хорошо разбираешься в продуктах, как будто всю жизнь в магазине провёл.

— Да нет, — отмахнулся Матвей, не отрываясь от изучения помидоров. — Я просто всегда сам хожу за покупками. Мама постоянно на работе, ей некогда. Она не продавщица, она на складе в супермаркете, товар принимает и раскладывает. — И после небольшой паузы, вздохнув, добавил: — Мы ипотеку платим за эту квартиру, поэтому мама в две смены пашет, чтобы хватало на еду и на платежи. Ей не до магазинов.

С полными, тяжёлыми сумками они вернулись домой. Алиса открыла дверь и пропустила мальчика вперёд.

— Проходи, не стесняйся, — сказала она, вешая пальто в прихожей. — Сейчас я шапку твою в стирку закину и обед готовить будем. Ты голодный, наверное?

Матвей только плечами пожал, но от обеда отказываться не стал. Шапка отправилась в тазик с тёплой водой и порошком. Алиса и Матвей вместе хозяйничали на кухне: он чистил картошку, она нарезала салат. Потом они сели за стол и поели — почти всё время молча, но молчание это было каким-то удивительно спокойным, добрым, не тягостным, как в пустой квартире, а совсем наоборот — уютным.

[Реклама]

Алиса по своей натуре была человеком немногословным и предпочитала слушать, а не говорить. Вот мама — та постоянно вела долгие беседы, рассказывала что-то, комментировала и не выносила затянувшегося молчания. Даже когда они смотрели телевизор, мама не умолкала ни на секунду: она комментировала каждый шаг героев на экране, каждый кадр, каждую реплику. А уж если ей попадался фильм, который она уже видела раньше, то она принималась пересказывать его содержание заранее, причём тоже не замолкая ни на мгновение.

Матвей, как выяснилось, тоже был молчуном по характеру. И это сходство их неожиданно сблизило. Алисе всегда казалось, что в компании кто-то обязательно должен говорить, заполнять паузы, потому что иначе возникает неловкость. Но с этим мальчиком оказалось на удивление легко: молчалось как-то радостно и естественно. Да-да, именно радостно, потому что впервые за долгие дни и недели Алиса почувствовала, что у неё поднимается настроение, и тоска, сжимавшая грудь, отступила.

Когда они закончили с обедом и загрузили посуду в посудомоечную машину, Алиса с улыбкой объявила:

— Так, а теперь обещанное — стрижка. Садись в кресло.

Матвей внимательно посмотрел на неё, в его глазах мелькнуло любопытство, смешанное с лёгким сомнением.

— А вы вообще умеете? Вы что, парикмахерша, да? — спросил он, усаживаясь в мягкое кресло, которое Алиса придвинула к зеркалу.

— Нет, не парикмахер, — честно ответила Алиса, накидывая ему на плечи большое махровое полотенце, чтобы волосы не попали на одежду. — Но я умею. Правда, я очень давно никого не стригла, не практиковалась почти. Но ты не бойся, я аккуратно, не обкорнаю тебя под ноль.

После того разговора, когда мама настояла на своём и объяснила, что Алисе нужно идти в одиннадцатый класс, а потом поступать на бухгалтера, она больше ни разу не брала в руки парикмахерские ножницы. Хотя раньше они были её любимым инструментом, и она регулярно стригла маму, подружек, соседок. Но с той поры ножницы лежали без дела в дальнем ящике комода. Мама больше никогда не просила дочь подстричь её — возможно, потому что не хотела лишний раз напоминать о той несостоявшейся истории, которая так и осталась недосказанной.

— Да я и не боюсь, — пожал плечами Матвей с видом бывалого человека, которому не привыкать к экспериментам. — Отрастут, если что. Давайте, пробуйте.

Алиса прикусила губу, стараясь сосредоточиться, и вдруг почувствовала, как к глазам подступили слёзы. Она быстро моргнула, прогоняя их. Мальчишка, которого она знала всего несколько часов, безоговорочно доверился ей. И пусть это, возможно, объяснялось его возрастом или просто особенностями характера, но всё равно это было невероятно ценно и непривычно. А доверял ли ей кто-нибудь по-настоящему раньше? Признавал ли её профессионализм, умение, талант, способности?

Мама, единственный по-настоящему близкий человек, который, несомненно, любил её, всегда считала дочь несмышлёной, слабой, нуждающейся в постоянной опеке и контроле. Да, она очень любила Алису. Но уважала ли? Этот вопрос никогда не приходил Алисе в голову раньше. А ведь скорее всего, ответ был отрицательным. Потому что если ты уважаешь человека, то ты уважаешь и его решение, его выбор, его мнение, даже если не согласен с ними. Мама же отказывала Алисе и в первом, и во втором, и в третьем.

Размышляя об этом, Алиса взяла ножницы, аккуратно расчесала волосы мальчика и принялась за дело, стараясь двигаться плавно и уверенно.

— У вас же тут раньше бабушка жила, да? — неожиданно спросил Матвей, сидя смирно, как учили. — Такая строгая, я её иногда во дворе видел. Она же недавно умерла, да?

— Да, это моя мама была, — тихо ответила Алиса, не прекращая работы. — Она была очень хорошим человеком, всем хотела помочь, всегда переживала за других.

Мальчик понимающе вздохнул и на секунду задумался.

— Это плохо, когда мамы нет. Я даже не представляю... — он запнулся, подбирая слова. — Ну, в смысле, я не хочу сказать ничего плохого. Просто она же у вас уже старенькая была, наверное, болела?

[Реклама]

Он явно пытался её утешить, но получалось у него это по-детски неуклюже и трогательно.

Они снова замолчали. В тишине было слышно только мягкое пощёлкивание ножниц и тихое дыхание мальчика. Алиса думала, что он больше не будет задавать вопросов, но ошиблась.

— А теперь вы что, совсем одна живёте? — спросил Матвей, покосившись на неё через зеркало. — Мужа у вас нет, да?

— Нет, — коротко ответила Алиса, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно.

— У нас тоже, — серьёзно, почти по-взрослому, сказал Матвей. — Мой папа маму бросил, когда узнал, что она мной беременна. Не захотел с нами жить, сказал, что не готов к такой ответственности. Я его вообще ни разу в жизни не видел.

— Ну и зря, — твёрдо произнесла Алиса, чувствуя, как в груди поднимается волна сочувствия к этому мальчишке. — Он очень много потерял. Ты, Матвей, хороший человек. Я это сразу поняла.

Матвей смущённо пожал плечами и ничего не ответил, уткнувшись взглядом в пол.

— А я вот однажды чуть замуж не вышла, — неожиданно для самой себя сказала Алиса, и тут же испугалась собственной откровенности.

Да что это с ней такое? С какой стати она выкладывает такие личные подробности чужому, по сути, ребёнку? Алиса вообще никогда и ни с кем не любила откровенничать, предпочитая держать свои чувства и переживания при себе.

— А почему не вышли, если чуть-чуть? — поинтересовался Матвей, повернув голову, но тут же получил лёгкое замечание: — Сиди смирно, а то ножницами ухо отрежу.

Вопрос был очень сложным, и Алиса предпочитала о той истории не вспоминать. Потому что если она начинала думать об Андрее, в душе поднималось что-то тяжёлое, неприятное, похожее на застарелую боль. Она поспешно гнала такие мысли прочь, старательно давила их, утрамбовывала, и это чувство молчало, не давало о себе знать годами. Зачем же сейчас ворошить прошлое, да ещё и при ребёнке?

— Мама была против, — всё же произнесла она, не успев решить, правильно ли поступает. — Он учился на другом факультете, мы начали встречаться. А потом решили пожениться, но мама сказала, что это чистой воды дурость и ничего хорошего из этого не выйдет. Да-да, она именно так и сказала.

Мама тогда полагала, что Алиса и Андрей — так звали того молодого человека — слишком молоды для такой ответственности. Им было всего двадцать лет, четвёртый курс института. К тому же Андрей был иногородним, жил в общежитии, своей квартиры не имел — ни кола ни двора. А его родители, по мнению мамы... Его отец работает шофёром, мать — на фабрике.

— Алиса, милая, ну ты сама подумай, кто его родители, — увещевала мама тогда. — Живут в каком-то заштатном маленьком городке. Отец работает шофёром, мать — на фабрике. Господи боже мой, это же совершенно не наш уровень, не твой уровень, пойми. Я всегда мечтала, чтобы у тебя был парень из приличной, достойной семьи, с хорошими перспективами на будущее.

— Андрей очень хорошо учится, мамочка, он очень умный и очень добрый, замечательный человек, — пыталась возражать Алиса.

— Ой, перестань, милая, про его хорошесть мы ещё поговорим, — отмахивалась мама. — Ты его слишком мало знаешь, чтобы так уверенно утверждать. А жить вы на какие шиши будете? На его стипендию? Ах, он переведётся на заочное отделение и пойдёт работать? Ну уж нет, ни в коем случае. Пусть сначала хоть вуз закончит, а там видно будет.

Алиса согласилась подождать, и они с Андреем ждали. Но мама прикладывала все усилия, чтобы их встречи становились всё реже и реже. Когда Андрей приходил к ним в гости, мама вела себя холодно и демонстративно, всячески подчёркивая, насколько он плохо воспитан, как он не подходит её драгоценной дочери. А самой Алисе она регулярно указывала на его недостатки, предупреждала, советовала, закатывала глаза, многозначительно вздыхала. И в конце концов Алиса и Андрей расстались. Она просто не выдержала постоянного давления и чувства вины.

— Милая, не переживай, — утешала её мама. — Ты обязательно встретишь своего человека, я в этом нисколько не сомневаюсь.

Как выяснилось, мама ошиблась. Своего человека Алиса так и не встретила. Чужих вокруг было хоть отбавляй, а вот человека по душе, с которым можно разделить жизнь, найти оказалось невозможно.

Всех этих подробностей Алиса, конечно же, рассказывать Матвею не стала. Это было слишком личное и слишком болезненное воспоминание.

— Может, вы ещё выйдете замуж, — сказал Матвей, и в его голосе прозвучала неподдельная, тёплая поддержка. — Вы вообще-то не очень старая, и симпатичная, я считаю. Ещё всё у вас впереди.

— Спасибо, конечно, за комплимент, — усмехнулась Алиса, которой стало вдруг тепло и легко на душе от этих наивных, но искренних слов. — А теперь сиди смирно и не вертись, а то и правда получится криво, и ты потом на меня обидишься.

Стрижка получилась на удивление отменной, без всякого преувеличения. Новая причёска очень шла Матвею, преображая его из забитого и неприглядного мальчишки в симпатичного, ухоженного парня. Глядя на результат, Алиса с удовлетворением подумала, что её руки и правда помнят своё дело. И от этого на душе стало ещё светлее.

Около шести часов вечера мальчик собрался уходить. Он забрал свою уже полностью высохшую и чистую шапку, поблагодарил Алису за обед и за стрижку, после чего отправился домой. А примерно через час в дверь позвонила его мама.

[Реклама]

— Добрый вечер, — произнесла женщина, когда Алиса открыла дверь. — Я Елена Петрова, мама Матвея. Это вы его сегодня постригли, я правильно понимаю?

Алиса почувствовала, как внутри всё сжалось от неожиданного испуга. Елена оказалась высокой, худощавой женщиной с поджатыми тонкими губами и прямым, немигающим взглядом, который, казалось, пронзал насквозь.

Господи, как же мама была права. О чём Алиса только думала? Привела в дом чужого ребёнка, накормила неизвестно чем, а вдруг у него аллергия на какой-нибудь продукт? Влезла со своими непрошеными советами и услугами, сделала то, о чём её никто не просил. Матери, конечно, такое вмешательство вряд ли придётся по душе. Ещё подумает, что Алиса лезет не в своё дело.

— Елена... меня, кстати, Алиса зовут, — заторопилась она, чувствуя, как предательски краснеют щёки. — Очень приятно познакомиться... Вы меня, пожалуйста, извините, я, если честно, не подумала как следует. Я не хотела ничего плохого сделать, честное слово. Просто Матвей зашёл помочь мне сумки донести, и я...

Но Елена внезапно улыбнулась — и это улыбка мгновенно преобразила её строгое, усталое лицо, сделав его почти приветливым.

— Да вы что, неужели вы подумали, что я ругаться пришла? — с искренним удивлением спросила она. — Я, наоборот, пришла сказать вам огромное спасибо. Вы настоящая волшебница, честное слово. Я Матвея своего в жизни никогда таким аккуратным и красивым не видела. Он пришёл домой — я его не узнала, честно. Как с картинки мальчишка стал, хоть сейчас на конкурс отправляй.

Женщина немного смутилась и даже отвела взгляд, будто ей было неудобно произносить такие тёплые слова вслух.

— Я, собственно, зачем пришла, — продолжила она уже более деловито. — Я заплатить вам хотела за работу. У Матвея же своих денег нет. Сколько мы вам должны?

У Алисы отлегло от сердца, и она с облегчением выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает плечи.

— Нет-нет, Елена, ничего не нужно, — замахала она руками. — Вы не подумайте, я же не профессиональный парикмахер, а просто любитель. Я не беру денег за такие вещи, это просто дружеская услуга.

— И совершенно напрасно, — горячо возразила Елена, внимательно глядя на неё. — Я, честно говоря, не знаю, кто вы там по профессии, но руки у вас явно откуда надо растут. Сам Бог вам талант дал, а вы его зарываете, простите за прямоту.

— Я бухгалтер, — призналась Алиса, чувствуя себя немного неловко под таким напором. — Ой, да что же мы в дверях-то стоим? Елена, проходите, пожалуйста, в дом, не стесняйтесь.

Женщина вошла в прихожую, огляделась по сторонам, но комментировать ничего не стала.

— Вы всё-таки подумайте насчёт оплаты, — повторила она. — Вы же настоящая мастерица, я видела результат. Любой труд, тем более такой замечательный, должен быть оплачен. Это только справедливо.

Слова Елены вдруг отозвались в душе Алисы чем-то тёплым и долгожданным. Мамы больше нет. Останавливать её, осуждать, критиковать и наставлять на «путь истинный» больше некому. Что она потеряет, если хотя бы попробует?

— Елена, а можно я вас попрошу об одной услуге вместо денег? — осторожно спросила Алиса, чувствуя, как сердце забилось быстрее от волнения.

— О какой? — с интересом переспросила Елена. — Я, если смогу, конечно, с радостью помогу.

— Дело в том, что я давно подумываю сменить профессию, — начала Алиса, подбирая слова. — Я хочу попробовать стать парикмахером. Должны же быть какие-то курсы, наверное... И мне, когда я отучусь, понадобится практика. Может быть, вы и ваши знакомые согласились бы быть моими первыми клиентами? Бесплатно, разумеется.

Алиса говорила сбивчиво, немного путаясь и волнуясь, но Елена, к её удивлению, всё прекрасно поняла. Она оказалась столь же немногословной и сдержанной, как и её сын, и производила такое же надёжное впечатление человека, который если уж помогает, то от души, а не для галочки.

У Алисы никогда не было по-настоящему близких подруг — так уж сложилась жизнь. Да и Елена, как выяснилось позже, была человеком колючим и никого к себе не подпускала, предпочитая сражаться со всеми жизненными трудностями в гордом одиночестве. Тем удивительнее, что они в итоге подружились и, как показало время, сохранили эту дружбу на долгие-долгие годы.

Матвей вскоре начал звать мамину подругу не иначе как тётей Алисой, и ему стало казаться, что она и есть его самая настоящая родственница, словно они всегда были частью одной семьи.

Алиса решилась и пошла учиться парикмахерскому делу на профессиональных курсах.

— У тебя это в крови, Алиса, — не уставала повторять Елена. — Тебя учить — только портить. Но корочка всё равно не помешает, с ней и клиентов больше, и доверия.

Отучившись и получив диплом, Алиса начала работать. Сначала устроилась в салон недалеко от дома, потом, когда появились постоянные клиенты, стала принимать на дому. А ещё через пару лет сняла небольшое помещение — крошечную, но уютную комнату в цокольном этаже. Сарафанное радио, которое запустила неутомимая Елена, работало на всю катушку, и очень скоро к Алисе выстроилась настоящая очередь из желающих. Запись к ней велась уже на несколько недель вперёд.

Из бухгалтерии Алиса, разумеется, уволилась, и это событие, надо сказать, вылилось в целую драму.

— Алиса, ты совершаешь огромную, непростительную ошибку, — сокрушалась Галина Петровна, качая головой с видом человека, который знает о жизни всё. — Ты всю свою сознательную жизнь проработала здесь, на одном месте, и вдруг уходишь буквально в никуда. А если у тебя не получится? Если тебе надоест возиться с чужими головами? На что ты тогда будешь жить? О господи, вот увидела бы тебя сейчас твоя мама...

— Я очень надеюсь, что она видит, — тихо, но твёрдо ответила Алиса. — И я надеюсь, она понимает, что я сейчас по-настоящему счастлива. Что это наконец-то мой собственный выбор, и я впервые в жизни делаю то, чего хочу сама, от всей души.

Галина Петровна, конечно, совершенно не поняла, о чём толкует Алиса, и только недоумённо пожала плечами. Но ирония судьбы заключалась в том, что и она, и другие бывшие коллеги из бухгалтерии вскоре записались к Алисе в постоянные клиентки и стали приходить к ней стричься и делать укладки.

А спустя год та же самая Галина Петровна, усевшись в кресло к Алисе, призналась:

— Знаешь, была ты, Алиса, прости меня за откровенность, самой обычной, ничем не примечательной сотрудницей. Звёзд с неба не хватала, работала ровно, без огонька. А стала выдающимся мастером, парикмахером от Бога, каких поискать. Удивительно, как так бывает. Просто чудеса, да и только.

«Да, бывает», — думала про себя Алиса, аккуратно орудуя ножницами.

[Реклама]

Она теперь была твёрдо уверена, что главные события её жизни, самые важные успехи и долгожданные свершения ждут её впереди. Как говорится, лучший день ещё не прожит. Наверное, и даже наверняка ей следовало проявить самостоятельность гораздо раньше, дать маме понять, что её маленькая девочка уже давно выросла и способна сама принимать решения и отвечать за них. Но что же теперь об этом жалеть?

В конце концов, лучше поздно, чем никогда. Да и не поздно это вовсе. Никогда не поздно стать по-настоящему счастливым.